Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Дверь квартиры поддаётся с первого поворота ключа. Я не разуваюсь, стою в прихожей, словно пытаюсь понять зачем я вообще сюда пришла. Мысли мельтешат в голове и не за одну не могу ухватиться.

Дохожу до дивана, как до спасительного берега, и падаю на него боком, не раздеваясь. Смотрю в одну точку. На маленькую, нелепую ворсинку на обивке. Она дрожит от моего дыхания, и я фиксирую её взглядом, как маяк, как последнюю нить, связывающую меня с реальностью.

Если отведу глаза — утону. Слёз больше нет. Я выжата, как лимон, как тряпка, которую выкручивали до последней капли.

В воздухе — ни звука. Только эта ворсинка, эта точка, и длинная, бесконечная пустота, в которой я впервые по-настоящему одна.

Я закрываю глаза, и в темноте вижу её лицо — не то, каким оно было в последние дни, бледное и уставшее, а то, каким оно было раньше. Когда она смеялась, когда обнимала меня, когда называла своей девочкой.

Пытаюсь удержать этот образ, но он ускользает, как песок сквозь пальцы. Она уже ушла. И я знаю, что больше никогда не поговорю с ней, не поспорю, не скажу как люблю и не услышу ее смех…

— 39 —

— 39 —

Меня выдёргивает из вязкого, тревожного сна резкий звонок в дверь.

Сначала я не понимаю, где нахожусь. В комнате сумрачно и неуютно. Во рту пересохло, в голове гудит.

Настойчивы звонок повторяется. Хочется закопаться под плед и исчезнуть. Ничего не слышать, никого не видеть. Но тело само поднимается, по инерции. Ладонь шарит по сидушки дивана в поисках телефона.

Тащусь до прихожей, даже не смотрю в глазок. Какая разница кто там…

Открываю.

На пороге — Светка. Куртка нараспашку, щёки горят от быстрой хотьбы, глаза тревожно блестят, волосы растрепаны.

— Ты живая? — выдыхает она с порога и буквально вваливается в квартиру. — Я тебе звоню-звоню, ноль реакции! У меня сердце всю ночь прыгало. А когда мне ещё и Тимур Козлодович позвонил лично, понял? Лич-но! — она делает круглые глаза, — я поняла: дело плохо. Собралась и примчалась.

Сонно и заторможенно моргаю, зябко кутаясь в рукава.

— Мамы… больше нет, — произношу просто. Голос срывается на первом слове, но я заставляю себя произнести это вслух.

Светка застывает. В следующую секунду она медленно опускается на мягкий пуф в прихожей, словно её ноги подкосились.

— Чёрт, Лиска… — шепчет растерянно подруга. — Прости. Прости-прости-прости.

Она тянется ко мне, сжимает плечи, и её лицо меняется: боевая маска уступает место беззащитности и уязвимости. Обычно она приходила с шутками, а сейчас словно впервые не может подобрать нужных слов.

— Не знаю даже, что сказать, — честно признаётся она. — Хочется обнять тебя и вернуться назад. Но я не волшебник. Давай… для начала чай. Крепкий. Потом все остальное. Я буду здесь столько, сколько нужно.

— Хорошо, — киваю, чувствуя, как меня качает. — Пойдём на кухню.

Иду как в тумане. Света по дороге и бормочет:

— Если бы не Тимур, я конечно, еще бы дома сидела… Вот же… Получается, ему спасибо нужно сказать… — она хочет еще что-то сказать, ловит мой взгляд и замолкает. — Ладно, потом.

На кухне она чувствует себя, как дома. Ставит чайник, заглядывает в холодильник, щёлкает светом под шкафчиком. Я сажусь на табурет, кладу ладони на стол, чтобы не дрожали. Мир будто слегка накренился, и я держу равновесие, как канатоходец.

Телефон вдруг вибрирует на столе. Незнакомый номер. От одной только цифирной россыпи усталость накатывает вторым валом. Не хочу. Но беру.

— Алло?

Голос на том конце мягкий, выверенный, но абсолютно мне незнакомый.

— Добрый день. Похоронный дом «Лавр». Примите, пожалуйста, наши искренние соболезнования. Нам передали ваш контакт… Мы готовы помочь с организацией прощания. Вы можете выбрать всё самостоятельно или доверить нам — мы оформим на достойном уровне, как вы пожелаете.

Я закрываю глаза. Слово «похоронный» будто царапает сознание. Света, слыша интонацию, молча ставит передо мной стакан воды и вглядывается в моё лицо.

— Сколько это… стоит? — спрашиваю глухо. — Я… ещё не думала. Совсем.

— Базовый пакет уже оплачен, — тактичный голос не спотыкается. — Включён зал прощания, транспорт, оформление, флористика. Вам нужно будет только уточнить нюансы: кремация или захоронение, дата, список присутствующих. Мы всё сделаем быстро и профессионально.

— Кто оплатил? — вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю его обдумать. — Я… я ничего не заказывала.

Крошечная пауза на том конце. Девушка не теряет тон, но я слышу, как он становится ещё осторожнее и тактичнее.

— Заказчик просил не называть его имя. Мы уважаем пожелания клиентов. Но всё уже в работе. С вами свяжется наш координатор, чтобы согласовать детали. Вам сейчас важно отдыхать. Мы возьмём на себя по максимуму.

Подруга стоит напротив. Лицо ее вытягивается, мол «ого» написано у неё на лбу огромными буквами. Сжимает кулак и, поднимая большой палец, молча поддакивает: «соглашайся». Я смотрю то на неё, то на окно, где от ветра дрожит тонкая занавеска, небо серое, пости черное и дождь противно накрапывает.

— Хорошо, — произношу наконец. — Давайте так. Я… перезвоню через час. И, пожалуйста, пришлите мне сообщением список того, что нужно от меня сейчас.

— Конечно. И ещё раз — соболезнуем, — тихо заканчивает девушка.

Я кладу телефон. Долго не двигаюсь, слушаю, как чайник начинает закипать. Примите наши соболезнования… Как же холодно и бездушно это звучит. Люди произносят эти слова машинально, будто хотят успокоить свою совесть за то, что вторглись в чужое горе.

Света наливает в две чашки чёрный чай, бросает в мою по щедрой дольке лимона и две ложки сахара.

— Ни фига себе анонимный Дед Мороз, — произносит она, ставя чашку передо мной. — Вот это размах. Зал, цветы, всё включено. Какая милая похоронная премиум-подписка.

Я улыбаюсь так, как будто у меня свело щёки.

— Продам машину и рассчитаюсь, — говорю пустым голосом. — Не хочу… никому быть должной. Ни Дед Морозам, ни Хоттабычам.

Светка тяжело вздыхает, садится рядом, широко разводит ладони.

— Угу. Машину. И душу. Но давай честно: мы обе знаем, кто этот Хоттабыч, — она щурится. — И, как ни крути, сделал он правильно. Быстро, по-взрослому. Ты сейчас не в кондиции договариваться про лилии и автобусы.

— Ага, — признаю.