Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

если бы Алиса хотя бы на секунду посмотрела на всё иначе. Не так категорично. Но она не хочет. А я раз приняв неверное решение, не могу убежать, психануть и сказать, что мне это не надо.

— Ты любишь её? — Света спрашивает внезапно, потом сама отмахивается: — Не отвечай. Любишь. По-своему, криво. Но я точно это знаю. Чувствуется это. Порой сотни раз скажут, и не поверишь. А тебе, блин, верю и без твоих слов. Я вот где-то слышала и согласна полностью: если любишь — отпусти. Потому что иногда рядом с любимым так больно, что не дышится.

Света кидает окурок в урну, тот бьется о бок и отлетает к ее ноге. Она прижимает его носком ботинка. Поднимает воротник повыше, словно вдруг вспомнила, что на улице зима. Вздыхает так, что пар белой дугой вылетает изо рта.

— Всё. Я выговорилась. Больше мне с тобой разговаривать не о чем, да и нельзя, — криво усмехается, — я же подруга, мне положено тебя ненавидеть. Но… жалко вас обоих, правда. Я пошла к ней. А ты… сделай уже, наконец, не удобный, а правильный шаг. Вот прям сегодня.

Разворачивается и быстро уходит в зал, не оглядываясь.

Я остаюсь один. Смотрю в одну точку. На те самые трещины на асфальте.

«Если любишь — отпусти», — проще сказать, чем сделать.

— 42 —

— 42 —

Алиса

Выходя из уборной, ловлю в зеркале своё отражение. Бледное лицо, покрасневшие глаза, с чуть припухшими веками.

Вода немного остудила, привела мысли в порядок. Теперь моя вспышка, кажется слишком эмоциональной, слишком неуместной и неправильной.

Ну приехал он и что? Мир не перевернулся. Нравится ему по поминкам ездить — его дело. Плевать.

Я возвращаюсь в зал и подхожу к своему месту, когда меня мягко перехватывают тёплые руки.

— Алисонька, присядь со мной, — мама Тимура кивает на свободный стул у стены. — Как ты, девочка?

Тон у нее тихий, но полный заботы. Мне неудобно ей отказывать. Они всегда относились ко мне как к родной, с теплотой. Даже когда мы с Тимуром разводились, она звонила мне, поддерживала и старалась помирить нас.

Без энтузиазма, но сажусь. Пахнет от нее чем-то светлым и пудровым, как от учительницы младших классов.

— Держусь, — пожимаю плечами и краем зрения замечаю как в зал возвращается Света. Натянуто мне улыбается и спешит в уборную. — Просто нужно время.

Бывшая свекровь кивает, тяжело вздыхает, в пальцах крутит вилку.

— Я… знаешь, я часто с мамой твоей созванивалась. Мы с ней много болтали. Надеялись, что однажды вновь соберемся за одним столом, что дети наши наконец будут счастливы и смогут начать всё с начала. Вы ведь так любили друг друга. А тут вон как… Не дождалась она, — мать Тимура на секунду поджимает губы. — Я очень сожалею, что вы расстались.

— Я тоже. Но есть вещи, которые сложно простить и еще сложнее принять, — говорю спокойно. — Только любви… бывает недостаточно для брака. Хоть как её измеряй.

Она тут же поднимает на меня несогласный взгляд.

— А я как раз верю, что любви достаточно, — произносит упрямо. — Но не той, которая про страсть и удобство, а той, которая держит в трудную минуту. Которой не надо доказывать свою правоту. Она такая… настоящая, что ли. На каждый день. Жизнь прожить это не только веселье и праздник. И пуд соли вместе съесть надо, иначе что это за семья. Это просто два сожителя. Покажи мне семью, где не было слез и ошибок.

— Ну всё же не у всех эти ошибки в виде сына от бывшей, — горько усмехаюсь.

Хотя чего стоило ожидать от мамы бывшего?

— Да я не оправдываю Тимура, — вздыхает она. — Но… понимаю, почему он делал так, а не иначе.

— М-м-м, — тяну многозначительно. — Тогда что уж теперь это обсуждать? Каждый из нас поступил так, как считал правильно в тот момент. Почему-то все в этой ситуации понимают и жалеют его. А я такая-сякая взбрыкнула на ровном месте. Нет же. Я любила Тимура, была с ним честна, во всем поддерживала и советовалась, а он делал иначе. По сути жил параллельной жизнью. Привел в нашу семью свою бывшую и сына, которые бы до конца моих дней были бы дополнительными членами нашей семьи. А я так не хотела. Имею на это право. Имею право на свою семью. На честные отношения. На своего сына или дочь.

— Алисонька, да я же не хочу тебя в чем-то обвинить. Я и сама мечтала о ваших детках. Но… Я же даже Тимуру предалагала забрать Богдана к себе, — она устало улыбается. — Так ему и говорила: «Оставь малого нам, ты молодой, тебе свою жизнь строить надо». А он… — качает головой, — выбрал жить как отшельник. Работа — дом — ребёнок. И никаких «давай помогу». Всё сам. Глупый мой.

— А почему… — слова сами вырываются, и я сразу слышу, как резко они звучат. — Почему бы ему в таком случае не сойтись с Настей? Полная семья, отец, мать. Ребёнку же лучше.

Брови бывшей свекрови подпрыгивают вверх, и она смотрит на меня так, будто я глупость сморозила.

— Ты не знаешь, что ли? — спрашивает удивленно. — Насте совсем нехорошо, Алиса. Не сегодня началось и не завтра кончится. Там не только депрессия была. Хуже. Биполярное расстройство, компульсии, тревога, память… целый воз. Мы много лет видели, как её уносит. И она от врачей бегала, скрывала ото всех свои проблемы. И родители её молчали… Вот и пришло всё к такому исходу. Она же и не пришла бы к Тимуру, как они и договоривались, если бы с головой совсем плохо не стало.

Я молчу.

— Тимка тогда сразу забрал Богдана, — продолжает она, в полголоса. — Как только произошла та история… он тебе не говорил, конечно. Я и сама лишнего не стану говорить. Только поверь мне ребенка бы она сгубила и забывала о нем и не кормить могла. Настя не виновата, она больна, но малыша ей оставлять было нельзя. Поэтому Тимур в суд сразу и пошёл. Богдана на себя оформил. Её признали недееспособной. Сын мой оформил опеку. Это так и называется — опека над совершеннолетним, когда человек уже не может о себе