Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

и искренне. Без «пиши, звони, держи меня в курсе». Мы оба знаем, что в конце этой дорожки — лишь тупик. Это не прощание, а лишь отложенное страдание, которое не дает нам исцелиться и начать жить полноценно.

Он не отводит от меня глаз, и в этом взгляде целый калейдоскоп невысказанных решений. Я вижу, как в его зрачках, вспыхивают и тут же гаснут тысячи сценариев: от порыва бросить всё и следовать за мной, до клятвы навсегда оборвать нашу связь. Наконец, после этой немой битвы, остаётся лишь одно, тихое и окончательное "да" или "нет".

— Хорошо, — соглашается Тимур.

Он медленно поднимается, потирая затылок, словно пытается смахнуть с себя невидимый груз, и в растерянности оглядывается. Затем, механически, берёт со стола папку, открывает её и оставляет на акте приёма-передачи резкий, почти нервный автограф, который завершает наш общий путь.

Протянув мне документ, Тимур замирает, не отводя от меня взгляда, в котором уже живёт зияющая пустота. Мы оба безмолвно признаём: едва я переступлю порог этого дома, нам обоим придётся учиться жить заново.

— Можно… — слова даются ему с трудом, сорвавшись на сиплые ноты, — я тебя обниму?

Молчаливо соглашаюсь кивком. Осторожно, словно касаясь хрупкого фарфора, Тимур обнимает меня.

В тишине я слышу два сердца с разными ритмами, но на секунду они сливаются в унисон. Эта секунда длится дольше целого года. Она — та невидимая, безжалостная черта, что легла между тем, кем мы были, и тем, кем мы стали.

— Спасибо, — шепчет он мне в волосы. Это голос моего мужчины. Такого большого, такого родного и дорогого… но такого непостижимо далёкого.

Мы отпускаем друг друга почти одновременно. Как будто сговаривались. Он делает шаг назад, будто проводя черту.

— Технически, — он вдруг усмехается с привычной сухой иронией, — здесь нужно ещё и тебе подписать акт.

— Конечно, — я вытаскиваю ручку и торопливо подписываю.

Тимур убирает бумаги, поднимает взгляд:

— Будь счастливой, Лиса. По-настоящему. Даже если без меня. Особенно если без меня.

— И ты, Тимур, — отвечаю с натянутой улыбкой.

Он разворачивается первым. Идёт к двери ровно, без оглядки. И уходит вглубь дома.

Я остаюсь в холле одна, прислушиваюсь к эху его шагов. Внутри расползается то самое горькое послевкусие. Любовь не исчезла. Просто поменяла форму. Теперь мы две параллельные линии, которым уже не сойтись, но которые всё ещё идут рядом, на расстоянии, достаточном для того, чтобы друг другу не мешать.

Я беру свою сумку и выхожу на улицу. Воздух обжигает лёгкие. Ему понравится мой рисунок. Я в этом уверена.

— 45 —

— 45 —

Тимур

Поднимаюсь по лестнице медленно, на автомате считаю ступени. Внизу коротко хлопает входная дверь. Ушла.

Я возвожу стены. Эмоции и анализ остаются за пределами баррикад. Никаких изматывающих догадок о её взглядах или моих словах. Я выбираю холодный расчет. Перехожу в режим, где я действую лишь как механизм: бесшумно, сдержанно и максимально эффективно.

Поворачиваю ручку спальни и торможу на пороге. Будто кто-то кулаком в солнечное сплетение дал.

Всё вроде просто и понятно… Яркое небо, высокое поле ромашек, свет так прописан, что кажется шагни, и окажешься там.

Алиса не просто рисует. Она вырывает твою душу и пригвождает её к холсту, заставляя смотреть, не отводя глаз.

Снова хлопок двери. Быстрый топот по коридору. Влетает Богдан, щёки горят, а глаза светятся восторгом.

— Па-ап! — тормозит, как вкопанный. — Это что?! — и не дожидаясь ответа, он подлетает к стене, касается ладошкой нарисованного неба и захлёбывается от счастья: — Это мы! Это мы!

По полю иду я с сыном на руках. Мы оба радостно, беззаботно смеёмся, будто жизнь никогда не знала тревог.

Я кладу ладонь на его макушку, наблюдая, как он ведёт пальцем по контуру моей нарисованной руки, улыбаясь так, будто ему только что подарили целый мир.

— Алиса нарисовала, — голос падает на полтона, становясь глубже. — Помнишь фотографию в твоей комнате?

— Да! — он почти подпрыгивает на цыпочках. — Там мы маленькие были. А тут — большие! Пап, а можно это оставить? Навсегда? Не стирать? Никогда?

Глотаю сухой воздух. «Навсегда» — детское слово. Взрослые уже знают, что навсегда ничего не бывает.

— Можно, — киваю ему.

В дверях, запыхавшись, появляется Людмила. Она останавливается, словно боится нарушить хрупкое волшебство момента.

— Какая красота… — выдыхает она. — Я пока ужин поставлю. Богдан, переодеваться и мыть руки! — тон строгий, но глаза улыбаются.

Сын ещё раз гладит ромашку и мчит в ванную.

Снимаю пиджак, открываю шкаф. Ненадолго закрываю глаза, а после оглядываюсь на стену. Несомненно у нее талант. Выбивать меня из колеи…

Не успеваю дойти до ванной, как внизу трещит звонок. Настойчиво, как пожарная сирена. Богдан высовывается в коридор из-за угла.

— Я! — орёт и тут же спотыкается о собственные тапки. — Тётя Люда, я сам открою!

— Стой! — кричу ему, но поздно. Он несется вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Я за ним.

В прихожую вваливается Гордей. Хмурый, злой, как собака, которая сорвалась с цепи.

— Есть что выпить? — без «привет», без «как ты». Бросает на меня тяжёлый, мутный взгляд.

— В кабинете, — отвечаю со вздохом. — Разуйся хоть.

— Отвали с этикетом, — бурчит, но обувь пинает к стене. — У меня, Колесо, жена ушла. А ты с этими ботинками… — машет зло рукой.

Запираем за собой дверь кабинета. Я открываю бар. Он хватает первый попавшийся стакан, наливает сам щедро, с переливом. Пьёт, не морщась.

— Что случилось? — спрашиваю без интонаций.

Он вытаскивает из кармана сложенную вчетверо записку, протягивает её мне.

Я читаю её дважды. Смотрю на перекошенное от гнева лицо друга.

— Аа-а, — тяну подбирая слова.

— Не спрашивай только, с чего я вдруг кобелем стал, — криво улыбается Гордей. — Сам не в курсе. Пришёл домой, вещей ее нет, а вот эта херня лежит на нашей кровати.

— Может гормоны? — возвращаю ему записку.

— Да кто бы знал? А у тебя что? — на меня кивает. — Морда кислая. Опять с Алисой отношения выясняете? Всё? — и сам себе отвечает с горечью: — Ну и дурак. Взял бы в охапку и никуда не отпускал. Я вот, если Варю найду, а я её найду, именно так и сделаю.