Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— Она не вещь, — говорю спокойно. — В охапку — не способ.

— Способ, когда иного нет, — обрывает Гордей категорично. — И не надо мне про уважение рассказывать. Я уважал и что? Вот записка. И знаешь, что я значит? Не отвали от меня, а землю жри, но меня, твою мать, обратно верни. Ты виноват в чем-то. Сам догадайся в чем и приползи ко мне. Чтобы она почувствовала, что нужна тебе и что ты ее любишь. Они так устроены.

Наливает ещё. Упирается ладонями в стол.

— У них же просто профессионально получается нам мозги компостировать. Козы упрямые.

— Не обобщай, — отрезаю холодно.

— Ладно, — машет Гордей. — Твоя — не коза. Твоя — лисица. Выскользнула и хрен догонишь. Но слушай, Тим, — прищуривается он, — как бы там ни было, если любишь, делай. Не сиди. Я вот попал. Но выгребу.

Я молчу, смотрю на него не скрывая скептицизма.

Наивный. Я тоже так думал легкомысленно в свое время, а потом всё потерял. Вот и сейчас чувствую, что друг остался надолго один…

— 46 —

— 46 —

Алиса

— Алиса, лови меня! — тоненький голосок взрывает полуденную дрему двора.

Я успеваю лишь раскинуть руки и пятнадцать килограммов тёплого счастья врезаются в меня с визгом и смехом.

Еле удерживаюсь на ногах, подхватывая этот кометный пуск, прижимаю к себе маленькое тельце, слышу оглушительный стук крохотного сердца, так близко к моему.

Что-то тихо отзывается под рёбрами. Старой, знакомой болью и новой, неожиданной мягкостью.

— Осторожнее, — шепчу в макушку. — Я же не сетка на воротах.

— Я лёгкий! — протестует «мяч», задирая голову и сверкая от счастья глазами. На носу расплескались веснушки, а на губах неизменная улыбка «я могу ещё выше».

— Ванюш! — доносится усталый голос. — Сколько можно? Ты Алисе все руки уже оттянул! Дай человеку отдышаться.

Я смеюсь и лишь отмахиваюсь. Сажусь на пластиковый стульчик у стенки «гаража», который мы здесь называем домом, и беру из рук Наташи чашку с крепким и горячим кофе.

— Да нормально всё, Нат, — делаю глоток. — Я же не стеклянная.

— Да. Ты у меня золотая, — Наташа улыбается, губы бледные от усталости. Под глазами залегли тёмные круги, результат бессонных ночей. — Он из тебя веревки вьет, а ты ему позволяешь. Я уже устала извиняться за его поведение до того, как он что-то сломает.

Ваня слышит всё и обиженно вытягивает губы, смотрит на маму недовольно, фыркает и тут же, как заведённый, выкручивается из моих рук, чтобы на следующий же миг снова «случайно» упасть мне на колени. Лёгкий, говоришь… Угу.

Вот уже месяц я живу у моря и мне здесь нравится.

В этих наших «фавелах», капитальных бетонных гаражах советских времён, на которые надстроили этажи из чего придётся.

Настоящие дома, где семьи вопитывают детей, готовят ужин и спорят о жизни. По вечерам весь этот лабиринт оживает хороводом белья на верёвках.

Жизнь здесь, как в деревне. По двору вальяжно ходит общий кот, полосатая морда по кличке Матрос, он живёт сразу у трёх корпусов и «проверяет» миски по графику, как участковый.

Это своё маленькое государство, где все знают друг друга наперечёт: имена, болячки, даты зарплат и чей ребёнок где шляется после заката. Здесь нет роскоши, но есть свобода. Все помогают друг другу. Делятся инструментом, занимают друг другу, присмотривают за детьми.

С Наташей и Ваней я познакомилась почти в первый день. И как-то сразу сдружились. Наташа из тех людей, кто никогда не жалуется.

— Развелась, получила половину денег, поехала на море. Мечта детства. Здесь кинули, остались с сыном на улице. Ну вот снимаем гараж, — смеётся она рассказывая, но глаза пустые. Там всё и страх, и боль, и сожаление.

— Да тут каждый со своей историей. Там дальше семья, вложились в стройку, её признали незаконной. Тоже сюда. У каждого красиво начиналось…

Я тоже звезд с неба не хватаю. Но здесь есть чем дышать: до моря рукой подать. Вечерами я собираю окрестную ребятню на импровизированный «кружок», мы рисуем углём пальмы и корабли, я учу их держать тушь и смотреть на тень, а они учат меня смеяться без повода.

Днём работаю на заказ. Разрисовываю всё, что просят. Кафе, шторы-ролеты, чьи-то подворотни. Денег хватает. Не на «роскошь», но на жизнь. И, главное, на чувство свободы, которое здесь чувствуется особенно остро.

— Опять задумалась, — лукаво щурится Наташа. — У тебя это часто. Взгляд в точку, и всё, тебя нет.

— Работа, — отмахиваюсь. — Эскиз доделать надо.

— Ладно, не хочешь, не говори, — ворчит она, но тепло. — Я сегодня в ночь. Утром ещё номера. Голова уже как барабан. Разорвёт.

Наташа работает на износ. Смена за сменой: моет номера, иногда остаётся ночным администратором «на подсмену». Слишком часто.

Я помогаю ей. Часто сижу с Ваней. Даже рисовать его с собой порой беру, чтобы маме после ночной дал поспать. Я настолько стала частью их маленькой семьи, что мы с Натой порой шутим, что неразумно снимать два гаража, когда можно жить в одном.

— Пойдём на море? — спрашиваю, потому что солнце уже клонится, и самое время для тёплой воды.

— Голова, — Наташа морщится, касается виска. — Адски болит. Идите с ним вдвоём, а я прилягу на час. Не исчезайте надолго.

— Хорошо, — касаюсь её плеча. — Поспи.

— Не уходите далеко, — бурчит она, но уже уходит в глубь дома. — И… спасибо тебе, правда.

— Пожалуйста, — отвечаю просто.

— Ваня, — поворачиваюсь к нашему вихрю. — Пойдём купаться?

— Да! — визжит он так, что старый пёс у соседей приподнимает голову и фыркает неодобрительно. — Круг! Круг! Где мой круг?!

— На крючке, где всегда, — отвечает ему уже сонно Наташа. — И полотенце не забудь!

— Я знаю! — сообщает он всему кварталу гордо и несётся в «комнату», где на гвозде висит голубой круг с облезшей акулой.

Я улыбаюсь, глядя на него, и думаю, как же жизнь умеет удивлять. Тысячи километров позади и вот я здесь, рядом с этими людьми, ставшими для меня семьёй. И чужой ребенок, оказывается, может стать для тебя пятнадцатью