Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— Попробуешь йогурт? Врач разрешил пару ложек. Если будет тошнить, то…

— Попробую, — киваю, соглашаясь.

Тимур берет йогурт со столика и аккуратно открывает крышечку.

Не глядя на меня, он вкладывает маленькую ложку мне в ладонь, надежно подстраховывая мои пальцы своими.

Первая ложка. Вторая. Как только он подносит третью, я резко, но не сильно, отодвигаю руку в сторону. Хватит.

— Достаточно. Спасибо.

Он лишь скупо кивает.

Я думаю сказать про деньги. Что «я всё верну», но понимаю, что сейчас это прозвучит жалко. И всё равно спрашиваю:

— Это же ты?.. — качаю головой в сторону операционной.

Тимур смотрит прямо.

— Я, — говорит просто. — И я ничего от тебя не жду взамен. Ни слов, ни жестов. Ничего. Мне так спокойнее — знать, что тебе поставили лучшее из того, что можно поставить.

— Ты и с операцией маминой помог и с ее похоронами, — напоминаю я упрямо, не зная, зачем. — Это… слишком много.

— Для меня «слишком», — он устало проводит ладонью по лицу, — оставить тебя опять одну и делать вид, что я «уважаю твой выбор». Моё «уважаю» один раз стоило нам обоим слишком дорого. Второго такого урока я не потяну. Так что… извини, но тут я буду поступать так, как считаю правильным.

Он замолкает. Мы просто рассматриваем друг друга, будто видим впервые.

— Хорошо, — говорю я неожиданно для самой себя. — Как хочешь.

Тимур закрывает эту тему. Проверяет температуру. Накрывает меня пледом. Ставит стакан с водой ближе.

— Я на полчаса выйду — поговорю с доктором, сделаю пару звонков по работе, — произносит он уже спокойно. — Потом вернусь. Если что — жми кнопку. И… — он запинается, — если что-то нужно, то просто позови. Я здесь. За дверью.

— Тимур, — останавливаю его, когда он уже делает шаг прочь.

Оборачивается. И я вдруг не нахожу слов. Все правильные фразы кажутся глупостью.

— Спасибо, — получается глухо.

Он едва заметно качает головой, беззвучно отвечая "не надо". Но слова не срываются, он просто смотрит. Целая, невыносимо долгая секунда полного молчания.

В этом взгляде, в этой паузе, сконцентрировано всё, что никогда не удастся вместить в речь: годы взаимной боли, привычка держать себя в ежовых рукавицах и ничего не показывать, и самая новая, самая хрупкая из всех привычек — не уходить от проблем.

После его ухода в палате снова становится гулко. Я смотрю в потолок и вдруг понимаю, что плачу.

Не от безнадёги. Не от боли. От другого. От того, что я — не одна. В этой проклятой больнице есть человек, которому на меня не плевать.

У меня снова сжимается горло, но на этот раз не от страха, а от прорвавшихся чувств. Слёзы текут горячими струями прямо в уши, и я не вытираю их. Пусть идут.

Впервые за долгие, изматывающие месяцы мне можно просто лежать и дышать, потому что кто-то молча всё решит.

Закрываю глаза и позволяю себе абсолютную роскошь: плакать и знать, что за этой дверью — не пустота.

— 50 —

— 50 —

Тимур практически переезжает в больницу. Ведёт себя так, будто я не ногу сломала, а лежу при смерти. Сначала его пытаются ограничивать по времени посещений, ставят в известность про «режим» и «правила», но быстро сдаются: он всё равно появляется с утра и уходит последним.

В итоге персонал просто мирится с его постоянным присутствием. Тем более, как я понимаю, он ещё и реально выручает их с какими-то закупками: что-то пробивает по своим контактам, договаривается о поставках, привозит коробки сам.

И в этот момент мне кажется, что вообще нет ничего в этом мире, что он бы не решил…

Все медсестры только и делают, что вздыхают при нём и хором повторяют, как мне повезло. Мол, у многих мужья в лучшем случае два раза за всё лечение доезжают, а у меня вот каждый день здесь. Слушать это неприятно.

Я не слепая: отлично вижу, как они провожают его взглядами, задерживаются чуть дольше, чем нужно, улыбаются шире, чем положено. Макияж даже у женщин в преклонном возрасте появляется…

Я же не дура, понимаю, как он выглядит со стороны. Мужественный, высокий, уверенный, ухоженный, ещё и при деньгах. А я, прикованная к кровати, чувствую себя так, будто лежу посреди открытого океана, а вокруг крутятся голодные акулы. Странная каша внутри: и ревность, и гордость, и раздражение в одном флаконе.

Но самое поразительное, что Тимур будто вообще не замечает этих взглядов и вздохов. Или замечает, но игнорирует так мастерски, словно их не существует. Хмурится, всё время торопится ко мне, таскает еду пакетами, словно я тут годами голодала. Вечно ворчит, что кормят меня ерундой, а сам привозит нормальную домашнюю еду, йогурты, фрукты.

Иногда появляется с цветами — неловко так, будто не умеет этого делать, и бурчит, что раз я не могу выйти на улицу, то пусть хоть «немного солнца» постоит в палате в вазе. И в эти моменты становится очень ясно: весь его мир сейчас почему-то сосредоточен на мне.

Я так привыкаю, что в палате витает лёгкий древесный шлейф его парфюма. Привыкаю к тому, как он двигается почти бесшумно, как садится рядом и своим приглушённым голосом рассказывает мне новости, что там в мире, какие упражнения или новые исследования вычитал, которые могут помочь мне быстрее встать на ноги, что уже сложно представить свою жизнь без этого.

— Доброе утро, — негромко говорит Тимур, заходя в палату.

— Доброе, — бурчу в ответ и мрачно провожаю взглядом медсестричку, которая только что ставила укол. Вот зуб даю, вчера у неё халат был длиннее..

Он кивает, явно сдерживая улыбку. Ему, видите ли, смешно. Ходит тут каждый день, устроил себе режим «дежурный по палате». Дисциплину больничную только нарушает. Вообще-то ему давно пора на работу.

— Сегодня к тебе врач ЛФК придет. Я договорился, чтобы он к тебе заходил и уже начал помогать…

— Ты вообще спишь? — перебиваю его.

Злость, которая только-только начала подниматься, сдувается, как проколотый шарик. Вопрос был чистым сарказмом, но теперь, приглядываясь, понимаю, что попала в точку. Он выглядит выжатым: глаза красные, под ними тени, на щеках щетина, которой обычно не бывает.

Сам-то завтракал сегодня? А ужинал вчера? Зная его, махнул