Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— Держитесь, помощь уже наподходе! — мужчина тянется ко мне и останавливается, боясь сделать хуже. — Ногу не трогаем, не трогаем, слышите?

— Скорая уже едет! — женщина на телефоне, наклоняется так, чтобы я видела её лицо: светлые глаза, морщинки у век.

— Ваня, иди сюда! — я ищу мальчика взглядом, он уже тут, маленький и мокрый, как воробей, прижимается к камню. — Всё хорошо. Ты сделал главное. Я очень тобой горжусь. Очень.

Он беспорядочно, часто кивает, как будто так можно загнать страх подальше. Надо как-то Натке сообщить, что случилось. Вернуть ребенка домой. Нужно немного продержаться. Ещё чуть-чуть.

— 48 —

— 48 —

Иногда я смотрю на свою жизнь, и она кажется мне не сложным узором, а чем-то до абсурда простым: просто бусины на нитке событий. Мы все — эти бусины.

Мы думаем, что движемся по собственной воле, что держим в руках штурвал, но на самом деле мы просто нанизаны на тонкую, почти невидимую нить. И стоит этой нити дрогнуть, стоит одной бусине сдвинуться с места, как весь узор, вся связка, рассыпается, катится в совершенно другую, непредсказуемую сторону.

Я постоянно возвращаюсь к этим "если бы".

Они стали моим личным, навязчивым эхом. Если бы Тимур тогда принял другое решение — не то, которое разорвало нас в клочья, а другое, смелое, честное… мы были бы сейчас вместе.

Сидели бы на нашей кухне, планировали бы лето, а не пытались склеить осколки наших жизней по отдельности. Моя реальность была бы совершенно иной, согретой его присутствием, а не вот этой холодной пустотой.

Или, Господи, если бы мама была жива.

Если бы этот ужасный день не наступил, я бы никогда не уехала. Я бы осталась в нашем городе, где всё было тепло и понятно. Я бы не знала, что такое чужой город, не пыталась бы прижиться на этой безразличной, чужой земле.

Но больнее всего вспоминать Ваню. Если бы он не полез на те камни…

Я задыхаюсь от этой мысли. Если бы он просто остался стоять внизу, если бы не этот порыв, эта мальчишеская бравада…

Я бы не лежала сейчас вот так, уставившись в этот чёртов белый потолок. Я не считала бы эти солнечные квадраты, медленно ползущие по стене.

Понимаю, что это бесполезно. Нить уже натянута. События произошли. Решения приняты — чужие и мои.

Бусы катятся, и они катятся именно так, как должны. Назад пути нет.

Но это осознание не приносит покоя. Оно лишь подчёркивает моё бессилие. Я могу только наблюдать, как эта цепь событий тащит меня за собой, а мне остаётся лишь одно — перебирать в памяти эти бусины, пытаясь найти тот единственный, роковой момент, когда вся моя жизнь сорвалась с нити и покатилась не туда.

Лежу в палате на четыре койки: две заняты пожилыми женщинами, одна — мной, четвёртая пустует. Днём больницу наполняет шум каталок и разговоров в коридоре, ночью накрывает длинная, вязкая тишина, в которой каждая мысль становится громкой. Оказывается, в обездвиженном теле голос внутри орёт вдвое сильнее.

Перелом оказывается сложный.

— Оскольчатый, — говорит врач, показывая снимок. Кость будто разлетелась на мелкие льдинки. — Будем собирать, — добавляет буднично, будто это не кость, а конструктор.

И сразу — наш любимый выбор:

— Наша пластина входит в программу. Импортная, только за отдельную плату.

Эта фраза, как навязчивая реклама по радио. Только когда речь идёт о твоей ноге, становится тяжело на душе.

Импортная пластина — это «лучше приживается, меньше риск повторной операции, короче реабилитация». Цена, как крыло самолёта.

— Думайте до завтра.

И я понимаю, что думать, самая дорогая процедура. Ведь думать приходится обо всём сразу: о пластине, о лечебной физкультуре, о том, кто подаст стакан, если никто не придёт.

За руль я не сяду очень скоро. Неделя, две, месяц. Слова теряют вкус, остаётся лишь «не скоро». От аренды жилья, скорее всего, придётся отказаться: лежать мне тут больше двух недель явно, а платить за пустой гараж, только выбрасывать деньги на ветер.

После? После мне нужен будет кто-то, кто поможет помыться, приготовить, перевернуть, довести до поликлиники, постоять в очереди, подать костыли.

Кто? Этот вопрос дольше всех не находит ответа.

Натка прилетает первой. Утыкается в мои ладони и плачет без предисловий:

— Прости. Это я должна была с ним пойти. А не перекладывать на тебя… — тараторит она между всхлипами.

— Прекрати себя корить, — отвечаю спокойно. — Ты работаешь на износ. Я смотрела за ним, просто отвлеклась.

Она вытирает нос бумажной салфеткой и кивает. Говорит, что начальница снова отменила выходно. Ночью у неё смена на ресепшене, днём — уборка номеров.

— Я буду забегать, — обещает она. И я понимаю: будет. Но редко, с глазами-пустышками от недосыпа. Но больше она и не должна мне. У нее ребенок, работа. Еще и меня она не обязана взваливать на свои плечи.

Светка звонит вечером. Голос усталый и наполненный волнением:

— Я сорвусь, — обещает она. — Сделаю невозможное, но приеду. Это ж дурдом, Алис. Все в отпусках, — продолжает возмущаться, — все на больничных или в загуле. Я уже даже грешным делом думала уволюсь к чёрту, но потом остыла. На билеты деньги надо, жить где-то, — она прерывается, шмыгает носом. — Слушай. Про пластину… Я достану. У меня есть заначка. На чёрный день. И кажется, он, мать его, пришёл.

— Свет… — из горла рвется привычное не надо. Оно у меня автоматическое, как «спасибо» и «до свидания». Но на этот раз я его глотаю. И это, оказывается, самое трудное из всего, что я делала за последний месяц. — Спасибо тебе, правда, — говорю медленно, будто учусь новой речи. — мне сейчас эти деньги нужны, как никогда. Если ты сможешь вырваться, то надо будет еще машину продать. Мне тоже надо будет на обратный билет, на жизнь…

— Во! А то «я сама, я железная, у меня шестнадцать рук и хвост бобра». Ты человек, Алиса. Не робот. Тебе можно, слышишь? Можно быть слабой. Можно просить. Можно принимать помощь. Нет в этом ничего плохого.

Не спорю, но и не развиваю эту тему.

Ночью не сплю.

Слышу, как на соседней койке тётя Галя молится