Заплати за любовь - Екатерина Ромеро

***

– Ребенок. Мой малыш…

В бреду после наркоза не понимаю и понимать не хочу. Плачу только и вижу, как Вадим подошел, за руку меня взял.

– Не надо, пусти! Не надо…

– Тише, малыш, спокойно.

Его голос убаюкивает, и я снова отключаюсь. У меня болит все тело. Как будто из пластилина сейчас, и я то лечу, то падаю, расшибаясь в лепешку.

Открываю глаза от низкого баса. Суворов. Тихо говорит с кем-то по телефону, стоя у окна. В руке сжимает пачку сигарет, на плечах наброшен белый халат.

– Еще нет. Я… я не знаю, как сказать. Спит. Да, Паш, я перезвоню.

Кладет трубку, как только видит меня, а я машинально ладони на живот кладу. Привычка уже выработалась за эти месяцы. Мне кажется, так ребенку будет спокойнее и теплее, так он будет знать, что я его люблю.

– Что случилось?

В горле дерет, как будто я долго не пила. Вижу на настенных часах семь вечера. За окном темно, палата одиночная, и я укрыта двумя одеялами. Хоть уже март, в больнице прохладно, а в том, что я в больнице, даже не сомневаюсь.

Вадим подходит ближе, прячет сигареты в карман.

– Нюта…

Хочет за руку меня взять, но я дергаюсь. На знаю почему, давно такого не было.

– Почему я здесь?

– Ты не помнишь? Тебе ночью плохо стало, малыш.

– Я помню. У меня болел живот, а после… кажется, я уснула.

– Да. Ты тут ненадолго. Несколько дней, и поедем домой. Я тебе привезу апельсины, хочешь?

Вот тут уже меня прорывает. Суворов говорит обо всем на свете, только не о главном, словно оттягивает этот момент, хотя мы оба, конечно, уже знаем ответы. Я вижу его красные заплаканные глаза, и мне все становится ясно.

– Какие апельсины? КАКИЕ АПЕЛЬСИНЫ?! Прямо скажи: наш ребенок умер, Вадим, да?

Дышать тяжело, словно воздух в свинец превратился.

Викинг поднимается, опускает глаза и молчит. Долго молчит, а я руки кладу на живот. Болит, режет, тянет, точно там у меня здорово поковырялись инструментами.

Глава 39

– Почему ты молчишь, скажи правду!

– Да, – говорит Вадим. – Наш ребенок умер. У тебя ночью выкидыш случился, – добавляет тише.

Всхлипываю, что может быть страшнее этого? Боже, лучше бы меня поезд сбил, лучше бы я вообще тогда после Викинга не встала.

Зачем тогда это все? Зачем брак, зачем слезы, зачем я вынашивала малыша, если он даже родиться не захотел? А что бы потом было, даже если бы и родился? Вадим бы его забрал у меня, и его бы воспитывала чужая тетка.

– Уйди, – все, что получается выдавить сквозь слезы. До боли сжимаю руками простыню. Я знала, конечно, знала уже, что случилось, ведь на последнем УЗИ перед операцией было тихо, как в могиле.

Не способна я выносить дитя, бог дал, бог взял. Я же сама когда-то хотела от него избавиться, а стоило мне полюбить малыша – осталась без ничего.

– Мне очень жаль, Нюта. Безумно. Мне жаль и тебя, и нашего ребенка, девочка.

Усмехаюсь сквозь слезы. Жаль ему. Ну конечно, так я и поверила! И Вадиму, и его Соньке наверняка о-очень жаль. Жаль, что не успели отобрать у меня малыша, так как он сам умер. Ненавижу. Ненавижу их обоих!

– Я не знаю, что сказать, малышка. Если бы я мог что-то сделать.

Вадим обхватывает голову руками, дышит тяжело, а я чувствую, как слезы катятся по щекам. Больно и так страшно, боже, за что нам это все, чем мы согрешили?

– Кто у нас был? Мальчик или девочка?

– Не надо тебе этого знать.

– Кто. У нас. Был!

– Сказали – девочка.

Вытираю слезы. Я и хотела девочку. Я ее очень хотела. Боже, почему, ну почему сейчас-то? За что…

– Я хочу побыть одна.

– Нюта, пожалуйста, тебе нельзя волноваться.

– Можно. Мне уже все можно. Я ХОЧУ ПОБЫТЬ ОДНА! – кричу громко – наверное, так, как никогда до этого. На себя, на него, на эту проклятую жизнь. И реву, ухватившись за волосы.

Мой мир развалился на кубики, и нет больше ни ребенка, ни надежды, а семья… так ее тоже не было, как оказывается. Этот брак был фальшивым с первого дня, и так удобно шантажировать глупую идиотку ее братом, при этом тайно сговорившись с бездетной любимой, чтобы отнять у дурочки малыша.

А я верила Викингу, верила! Он, видать, и целовать меня себя заставлял. И все ради этой лжи, ради выгоды, так? Конечно, так, и ребенок это услышал, потому и не захотел вообще никому доставаться. К богу сразу пошел. Мимо нас, так и кто заплатил за любовь в итоге?! И чем?

Что еще мне отдать Вадиму? Больше нечего, ты уже все отнял у меня, дикарь. Вырвал с мясом до крови.

***

И так хочется мне позвонить Снежке, выплакаться ей в жилетку, но понимаю, что она все Паше расскажет, а тот исповедуется Вадиму как на духу.Я общалась с врачом, она меня успокоила, сказала, что дети у меня еще будут, можно пытаться, как только организм восстановится, вот только я уже не хочу ни детей, ничего совершенно. Попробовала уже, хватит, знаю, что это такое.

Интересно, знал ли он обо всем этом? Даже не сомневаюсь, что знал. Они все в сговоре были против меня. Предатели, да и Паша Вадима друг, а не мой. Я сама за себя, как оказалось.

Вадим, кстати, приходил уже несколько раз, и мы молчали. Он сидел на стуле у моей кровати, гладил меня по волосам, а я делала вид, что сплю.

А что мне было делать?! Устраивать истерику и обвинять его в том, что это он виноват? Или, может, его любимая Соня?

Да, можно было бы, вот только что это изменит? Ничего.

– Я хочу развестись с тобой.

В этот раз не выдерживаю. Смотрю на эти апельсины, на Вадима, и мне удавиться хочется. Перед глазами те его фотографии с Соней. И правда, им для счастья только ребенка и не хватало.

Вадим за спиной, я не вижу его глаз и не хочу, мне больно. Говорю в стену, словно так безопаснее, хотя и сама знаю, что это и близко не так.

Викинг молчит пару минут, а после глухо отвечает:

– Я не дам тебе развод, Нюта. Мы все беды вместе проживем. Я хочу, чтобы