Пасечник - Дмитрий Николаевич Матвеев

и принялся шептать. Дед потянулся было послушать, но подходить вплотную показалось неудобным, а со своего места ему никак не удавалось разобрать слова. Он бросил пустую затею и оперативно добыл три стопочки. Выставил их на стол и замер в ожидании.

Иван закончил наговор и протянул чекушку деду.

— Держи. Перед сном на больное колено будешь делать спиртовой компресс. Сам не сможешь, Аглая подсобит. Через недельку-другую как молодой забегаешь.

— А-а-а… это… — дед Иван с тоской глянул на стопочки, — если внутрь, оно не…

— Не поможет, — уверил его егерь. — Только зря лекарство переведёшь. Если вновь колено разболится, сделай настой на еловой хвое. Такую же вот чекушку, больше не надо. Ещё лучше подействует.

Дед совсем загрустил, прибрал чекушку в шкафчик — таить её больше не было смысла — и вернулся за стол.

— Не журись, — усмехнулся Терентьев. — Твоё от тебя не уйдёт. Скажи лучше, с чего ты вдруг поклоны затеял?

— А-а! — вновь оживился старик, — это мне общество наказ такой дало. Так и сказали: ты, мол, Никанорыч, как молодой помещик в дом свой заглянет, от всех нас ему земно поклонись.

— С какой это стати? — не понял молодой помещик.

— Ну как же! — дед поглядел на тёзку, как родитель глядит порою на малое неразумное дитя. — Как твоих мать с отцом схоронили, так на погост войти нельзя было. Грудь давит, в глазах темнеет, ноги подгибаются. И не ходили люди, за могилками не следили, родню свою не проведывали. Говорили, от того это, что не своею смертью старые помещики померли. А после того, как ты монстра победил, так сразу и покой на кладбище воцарился, как и должно быть. Вот народ ко мне и обратился с просьбой.

— Какой монстр, Иван?

— Известно какой: невидимый! Не зря ж вокруг бесился, а к тебе и подойти не смог.

Терентьев подозрительно глянул на старика:

— Ой, плутуешь ты, дед. Ой, плутуешь!

Он прищурился, состроил на лице подобающее выражение и для пущего эффекта немного поводил руками в воздухе. Закончил представление и выдал вердикт:

— Ох и враль ты, Никанорыч! Сам ведь всем рассказал, да ещё и насочинял с три короба. И себя до кучи приплёл — мол, помещик-то бился, а ты арбалеты взводил и болты ему подавал. За тот рассказ тебе мужички беленькую подносили, покуда ты со стула не упал, а после до ворот доставили. Только бабка Аглая, когда ты на четвереньках до дому добрался, краснобайства твоего не оценила, по хребту скалкой приласкала. И колено твоё от того нынче и болит, что повредил ты его, покуда от ворот до флигеля полз.

Дед Иван после этой речи побледнел как мел и пал Терентьеву в ноги, лишь скривившись, когда пресловутое больное колено ударилось о пол. Запричитал:

— Прости, Иванушка, не верил я бабке, что ведун ты! Не счел грехом чуточку от себя добавить. Но что кладбище спокойным стало, и что люди попросили тебе поклониться — ни словечком не соврал. Так всё и было!

— А вот об этом народу рассказывать не надо, — нахмурился егерь. — И без того слишком много людей знает о моём ведунстве. Начнёшь трепаться, такого на бутылку наговорю, что в единый миг пить бросишь.

Дед Иван побледнел пуще прежнего и пополз бы к Терентьеву на коленях, кабы на днях не наползался. А так — попытался, охнул и остался на месте.

В общем, от этого спектакля никто удовольствия не получил, даже Некрас. Бывший убийца смеялся так, что заболел живот и началась икота. На его счастье, вернулась Аглая и страдальца спасла.

Вечером Некрас выбрал момент, когда они с Иваном остались наедине, и спросил:

— Скажи, ты и в самом деле так вот поглядел на деда и всё узнал?

— Нет, конечно же. Мне Аглая втихую обо всём рассказала. Так, чтобы муженёк её не слышал. Ведуны, конечно, многое знают, но такое не то, чтобы не под силу, но просто незачем. Не стоит это знание того, чтобы силы на него тратить.

Полуянов подумал и согласился.

На другой день Терентьев поднялся рано и первым делом обошел дом, пристройки, сарайки — всё хозяйство. Просто для того, чтобы в курсе быть, где что находится. А потом оккупировал верстак в мастерской и принялся столярничать.

— Что ладишь, Ведун? — тут же нарисовался дед Иван.

— Улей новый делаю. На пасеке один только остался, а по весне рой делиться будет. Надо подготовиться. Боюсь, потом не будет на это времени.

— Так что сам-то? Чай, деньги есть. Купи, да и дело с концом.

Иван подумал — стоит ли говорить, и решился:

— Понимаешь, Никанорыч, не так всё просто. Знаешь ведь: если какую вещь сам, своими руками сделаешь, да с любовью, с душой, то и служит она дольше, и пользоваться ею ловчей выходит, и глаз вещица радует.

— То, конечно, так. Но пчёлы-то здесь причём? — настаивал дед.

— А притом, что из обычного улья будет обычный мёд. А мне нужен необычный. Насколько нынче постараюсь, настолько через год и получу.

Дед важно покивал и заторопился к выходу. Судя по блеску в глазах, ни разу не в дом.

— Никанорыч, — окликнул его егерь, — ты вчерашний разговор хорошо помнишь?

Старик вздрогнул, передёрнулся — видать, как раз припомнил обещание, и энтузиазм свой несколько поумерил. Забормотал:

— Да я ничего такого и в мыслях не держал!

И бочком, бочком потянулся к выходу.

— Смотри, дед, — предупредил его Терентьев. — два раза повторять не буду. Если в округе слухи обо мне пойдут, спрошу всерьёз. Так что язык свой болтливый на привязи держи, если не хочешь остаток жизни тверёзым ходить.

Старик торопливо закивал и, вжав голову в плечи, выскользнул из мастерской, а Иван продолжил дело.

Выбрал подходящие досочки, выстругал, выгладил, пригнал друг к другу. Брусочки в размер прострогал. Собрал всю конструкцию, в стенках будущего улья летки для пчёлок прорезал. Отдельно рамки сделал, проверил, как в короб улья входят. Под конец крышку сладил, плотно пригнал к коробу. Оглядел итог своих трудов и остался доволен. В душе поселилось удовлетворение от хорошо сделанной работы. Глядишь, и пчёлам новый домик понравится.

На улице к тому времени уже стемнело. Иван решил отвезти улей на пасеку утром. Тут и дед Иван пришел. Съехидничал:

— Я гляжу, ты