Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов

трактует эту проблему совсем по-другому: «Сохранив в неизменности внутренний уклад своей жизни, Боспор органически вошел в систему культуры южнорусских степей гуннского времени»[673]. В научной литературе даже осторожно ставится вопрос о гуннском «протекторате» над Боспором[674]. Пока трудно сказать, кто из участников дискуссии ближе подошел к истине, но не очень верится в то, что в это время Боспорское государство вообще было независимо от влияний, исходивших из степей.

Археологические материалы демонстрируют наличие на Боспоре погребений гуннской аристократии, которые М. М. Казанский определил как «вождеские» или «воинские»[675], однако в их составе имеются и женские комплексы. Наиболее известный памятник такого рода — «Марфовский клад», т. е. женское погребении, открытое в 1925 г. в Восточном Крыму[676]. В него входили замечательные золотые украшения, исполненные в полихромном стиле, — диадема, кулоны и колты[677]. Датировка этого комплекса у современных специалистов вызывает споры — последняя четверть IV — первая половина V в.[678], 420–445 гг.[679], конец V в. н. э.[680] Несмотря на имеющиеся расхождения, нет сомнений в том, что погребение у деревни Марфовки относится к эпохе Великого переселения народов и принадлежит культуре кочевых гуннских племен.

В высшей степени показательна диадема, украшенная гранатовыми и стеклянными вставками, которая была найдена на северном склоне горы Митридат в 1907 г. (рис. 33). Она принадлежит к числу типичных женских украшений степных кочевников гуннского времени[681].

Рис. 33. Гуннская диадема из Керчи (по: Казанский 2021)

Как это ни странно, но важная находка, относящаяся к рассматриваемому периоду, была сделана еще в конце XVIII в., т. е. на заре боспорской археологии, но долгое время она не была идентифицирована[682]. В те годы голландский военный инженер Г. Ван дер Вейде предпринял раскопки курганов под Фанагорией. В одном из них ему удалось открыть каменный склеп, состоящий из двух помещений. Скорее всего, склеп был построен в III в. до н. э., но, наряду с находками, относящимися к эллинистическому времени, из него происходит золотой браслет с головами драконов на концах, украшенный вставками гранатов и пр. (рис. 34). Его можно уверенно относить ко времени Великого переселения народов и датировать концом IV — первой половиной V в. н. э.[683] Вряд ли можно сомневаться, что в античном склепе было совершено еще одно, гуннское погребение.

Рис. 34. Золотой браслет из склепа в Фанагории (по: Тункина, Застрожнова, Шаров 2018)

По мнению М. М. Казанского, наличие гуннских вещей в Восточном Крыму и на Тамани, а также наличие «степных» обычаев в погребальной практике боспорского населения в конце IV — середине V в. связано лишь с эпизодическим присутствием гуннов на территории Боспора. Его реальное вхождение в состав «гуннской империи», как ему представляется, имело место в 440-е гг., когда Аттила подчинил гуннов-акациров[684]. Признавая допустимость такой трактовки, необходимо еще раз отметить, что наличие кочевнических погребений на территории греческих государств Северного Причерноморья служит важным указанием влияния номадов. Более того, его нельзя исключать даже в том случае, если такие погребения здесь вовсе отсутствуют. Номады могли осуществлять свой контроль над важными для них центрами, базируясь при этом на кочевья, расположенные за сотни километров от них.

Вновь возвращаясь к трудам Прокопия Кесарийского, следует привести его свидетельство из сочинения «О постройках». В нем древний историк сообщил, что Юстиниан, преемник упоминавшегося выше Юстина на византийском престоле (527–565 гг.), много сделал для укрепления городов Крыма. «Особенно он укрепил стенами Боспор (Пантикапей. — Ю. В.); с давних времен этот город стал варварским и находился под властью гуннов; император вернул его под власть римлян» (Procop. Ad Aedif. III. 7. 12). Этот, к сожалению, очень краткий пассаж Прокопия, а также другие его замечания, приведенные выше, заставляют считать, что роль гуннов в боспорской истории IV–VI вв. была весьма существенной и, разумеется, не только разрушительной.

Вряд ли можно считать, что деяния Юстиниана в Крыму вообще и на Боспоре в частности имели сколько-нибудь продолжительный стабилизирующий результат. Евразийские степи продолжали быть открытым, широким путем, по которому на запад устремлялись новые и новые кочевые народы. По заключению А. И. Айбабина, в 571 или 572 г. степи, граничащие с азиатским Боспором, были захвачены тюрками, подчинившими утигуров и аланов. По всей видимости, во время их нападения были разрушены жилые кварталы на горе Митридат[685]. Так волны Великого переселения народов постепенно захватывали остатки Боспорского государства. Теряя связь со средиземноморской цивилизацией, Боспор превращался в придаток варварских государственных или полугосударственных образований Северного Причерноморья. Гуннский эпизод стал важным звеном в цепи событий, которые вели к такому результату.

Заключение

Своеобразие Боспора, его отличие от других греческих государств Северного Причерноморья представляется вполне очевидным. Оно проявляется в особенностях государственного устройства, интенсивности взаимодействий с варварским миром, некоторых специфических чертах боспорской материальной и духовной культуры и т. д. Сейчас это своеобразие принято называть «боспорским феноменом»[686], и такое название в значительной степени оправдано.

Многовековая история античного Боспора демонстрирует в высшей степени любопытный, можно сказать, уникальный способ адаптации древнегреческих переселенцев к своеобразным военно-политическим и демографическим условиям Северного Причерноморья. В сфере взаимодействий Боспора с варварским миром особая роль принадлежала кочевым народам, но особая в данном случае не означает неизменная. Напротив, она была очень изменчивой, что подтверждается десятью выделенными периодами боспорской истории конца VII в. до н. э. — VI в. н. э. Эта изменчивость определялась военнополитической ситуацией, которая складывалось в степях Северного Причерноморья. Ее кардинальные перемены, связанные с продвижениями из глубин Азии на запад новых кочевнических этносов, накладывали отпечаток на исторические судьбы не только мира номадов, но и пограничных со степью народов и государств. Объяснение всех отмеченных выше культурно-исторических пиков и падений, всех периодов регулярного движения вверх и вниз логично искать в обозначенных «ритмах Евразии». Все это отнюдь не означает, что я пытаюсь преуменьшить или даже игнорировать значение внутренних закономерностей в развитии греческих государств региона. Нет, все они шли своим путем — Ольвия, Херсонес Таврический, Боспор Киммерийский демонстрируют очевидные отличия по многим аспектам своего политического устройства, пространственной организации, взаимодействий с местными племенами и т. д. Внешний, исходящий из степей фактор отнюдь не нивелировал этих отличий, но придавал истории греческих государств заметную ритмичность. Стоит отметить при этом, что своеобразие их исторического пути определяли не столько «ритмы Евразии» сами по себе, сколько особенности адаптации греков к этим «ритмам». Десять охарактеризованных периодов тысячелетней истории Боспора можно назвать периодами адаптации к изменяющейся военно-политической