Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

гербарии на тротуар и отдыхать. Я пришел к Анненкову в поту с мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Анненков перебрал мой гербарий, для сравнения некоторых видов вытащил экземпляры из своего хранилища, очень меня благодарил за доставленный список народных названий и пригласил меня обедать.

Когда я взялся за свои пачки, чтобы нести их на подворье, он мне подал конверт. Я сконфуженно стал отказываться, но он сказал, что тут немного, только на извозчика. Когда я пришел домой и заглянул в конверт, там оказалась десятирублевая бумажка. Мы подсчитали, сколько нам нужно, все-таки еще рублей пять не хватало. Пришлось-таки идти в Сокольники. Туда мы пришли вечером, при огнях.

Адрес богатого студента был очень неточный, и мы несколько раз проходили вперед и назад по деревне и насилу нашли студента, который слыл у московских сибиряков за студенческого банкира. К нашему великому огорчению, он как раз в э то время был совсем без денег. Все, что он мог нам оказать, это – приютить нас в своей комнате на ночь. Лежа в постели, разговаривая с ним, я узнал, что в полуверсте отсюда или ближе на даче проживает Катков <…>. Мелькнула надежда, что Михаил Никифорыч выручит меня из затруднения. На другой день меня почистили и благословили в путь.

Я нашел дачу Каткова. Какой-то господин, вероятно, секретарь его, пошел доложить обо мне. Вернувшись, он мне сказал, что Катков сейчас ко мне выйти не может, он дописывает передовую в «Московские Ведомости», но через несколько минут он меня примет, а пока просит меня пройти к его супруге. Тогда я сказал, что я конфужусь показаться в гостиной мадам Катковой, так как костюм мой не на высоте положения, что я сделал визит <…> с намерением обратиться к нему с просьбой снабдить меня пятью рублями, которых мне недостает, чтобы доехать до Петербурга. Вероятно, моя просьба не обременит господина Каткова. Через несколько минут я вышел из дачи Каткова с деньгами в кармане. Их нам хватило до Петербурга, но в обрез. Когда мы вышли из вагона на Петербургском вокзале, у нас в кармане болталось только несколько гривен, чтобы заплатить извозчику до квартиры. <…>

Первый арест

<…> Тяжелые условия жизни в Петербурге и отсутствие надежды, что они изменятся к лучшему, привели меня к решению покинуть столицу и возвратиться на родину. Там, думалось мне, я скоро найду общественную работу по душе, способности мои и честность будут оценены, и я почувствую почву под ногами.[143]

«28 ноября 1861 г., Петербург.

Щукин, Павлинов[144], Федоров и Пирожков! Пишу Вам из Петропавловской крепости. Вы, я думаю, уже читали о беспорядках, которые мы наделали в Петербурге. За это нас, 80 шалунов, посадили в Петропавловскую крепость, а 240 – в Кронштадтскую. Сидим уже 2 месяца и бог весть когда выйдем из этого заточения. Павлинов обещался писать тотчас по приезде в Иркутск, а между тем молчит А я-то здесь думаю, что у них там и литературные сходки, и предприятия какие-нибудь вроде Иркутской памятной кнжки. Пожалуйста, пишите, господа, что вы делаете и как проявляется сибирская журналистика, есть ли надежда на улучшение «Амура» ли на замену его новым журналом. Я высокого мнения об иркутском купечестве. Щукин, так ли это? Вы так вытрезвили меня относительно моих фаворитов в Томске. Да уведомьте, пожалуйста, кто мой рецензент в «Амуре». Ну, больше не смею писать, нужно оставить бумагу другим. Здесь в каземате цены на предметы совсем иные, чем в остальном мире, да и культура иногда совсем другая – подсвечники сделаны не из меди, а из хлеба и т. п. <…>

Ваш друг Потанин».

«Пушкин Сибири»

Три года, проведенные мною и Ядринцевым в Петербурге, были, может быть, самые важные в нашей жизни, это были годы нашего политического воспитания. В эти годы определилась наша индивидуальность, дано было направление нашим политическим взглядам, было указано нам особое место в общественной деятельности.

Сначала мы с Ядринцевым шли ровно, одним темпом; может быть, даже я, как более опытный, старший годами, был несколько впереди; он в своих воспоминаниях называл меня своим учителем, но вскоре жизнь разлучила нас, я стал путешествовать, и все бремя сибирской публицистики легло исключительно на его плечи.

Ядринцев в истории сибирского самосознания составляет эпоху. До него были сибирские патриоты, как например, Словцов, Мордвинов[145], Ершов, Вагин, Загоскин и др., но это был не сибирский патриотизм, а сибирский партикуляризм. Очень интересен был Ершов. <…> Это был яркий патриот, или, по крайней мере, более экспансивный, чем другие; кончая петербургский университет, он строил грандиозные планы о своей будущей деятельности, которая должна пробудить спящую Сибирь и осыпать ее духовными и материальными благодеяниями. Это чудо он надеялся совершить исключительно путем своей литературной деятельности. На глазах у него происходили чудеса, которые совершало слово Пушкина над русским обществом; почему же и ему, с таким блеском выступившему со своим «Коньком-горбунком», не сделаться «Пушкиным Сибири», почему не достичь таких же результатов, сочиняя поэмы «Сибирский пушкарь», «Татарская принцесса Сузге»? Этой необузданной мечтательностью Ершов резко выделялся из среды других сибирских писателей. Вдохновенностью сибирскими темами он очень напоминал Ядринцева, но ему не было суждено сыграть такую же общественную роль для Сибири и потому, что у Ядринцева было то, чего у его предшественников не было.

Последние представляли себе свою задачу в таком смысле: они были недовольны окружающей средой, находили в жизни этой среды недостатки, стремились устранить их и, сообразно своему темпераменту, видя помеху в правительстве, или благодушно, или с негодованием оппонировали ему.

Главное отличие Ядринцева от предшественников-патриотов заключается в том, что он оппонировал не правительству, а русскому обществу; он противопоставлял не интересы русского общества интересам правительства, а интересы сибирского общества интересам Европейской России, интересы колонии – интересам метрополии.

Выше было сказано, что три года, проведенные нами в Петербурге перед отъездом в Сибирь, имели для нас воспитательное значение. Это был самый разгар шестидесятых годов, совершенно исключительное время. Новые идеи, новые течения обильно сыпались на наши головы. В это время кафедру русской истории в Петербургском университете занял федералист Костомаров[146]. Около того же времени появился другой федералист, наш земляк, Щапов. В журнале «Век» Щапов печатал свои статьи, в которых также проводил федералистическую идею.

Мы поняли, что нам нужно осмотреться и обсудить, пользуется ли наш край, представителями которого мы явились в среду столичной интеллигенции, равными правами с другими областями империи; пользуется ли одинаковыми