Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Шишкин и Гипе уезжали писать этюды на остров Валаам; игумен валаамского монастыря, большой ценитель произведений искусства, охотно сдавал художникам помещение в монастырских зданиях и разрешал питаться за общей братской трапезой, художники же дарили ему за это свои картины, и в его квартире стены зала были завешаны такими подарками.

Шишкин пригласил меня приехать к нему в гости на Валаам. Я сел на пароход у Летнего сада. Между Шлиссельбургом и Валаамом пароход идет к монастырю Коневцу[139], монахи которого не отличаются такой строгостью жития, как на острове Валааме. Наливки на пароходе было множество, потому что в Валаамском монастыре справлялся какой-то праздник. Две большие гостиницы, построенные вне стен Валаамского монастыря, одна из которых в три этажа, были переполнены богомольцами. Кроме парохода, к острову подвозили публику на лодках.

Шишкину игумен отдал в распоряжение весь мезонин, состоявший из двух комнат. Чтобы получить разрешение поступить на иждивение монастыря, я должен был сделать визит к игумену. Шишкин отрекомендовал меня как своего приятеля – и разрешение было получено на целую неделю, т. е. до следующего парохода. Каждый раз я и художники ходили в монастырскую столовую. Это была большая зала с низким потолком, уставленным множеством длинных столов. В дни, когда приходил пароход, все залы были заняты публикой, потому что, кроме монахов, в трапезной обедали все прибывшие гости. В будни же приехавшие занимали только треть залы. В переднем углу сидел настоятель монастыря. Художники и я занимали общие места, в хвосте братии. Сначала один из монахов читал молитву, потом настоятель благословлял спокойно, и мы садились. Когда шум всех подвигаемых скамей утихал, один из них становился к аналою, раскрывал книгу и читал продолжение того писания святых отцов, которое читалось накануне, а мы брались за деревянные ложки, прикрепленные к столу цепями. Когда трапеза оканчивалась и шум отодвигаемых скамей заглушал голос чтеца, он на том месте, на котором его прерывали, прикреплял кусочек воска и закрывал. На следующий день очередной монах, берясь за книгу, произносил: «От преждечтенного, владыко, благослови прочести». Настоятель благословлял, и монах начинал читать от места, где был приклеен воск, хотя бы это было в средине фразы. Иногда это чтение начиналось словами: «два столпа огненных». Тут в книге точка, далее следовало повествование о другом предмете.

Валаамские монахи отличались строгим житием. Этот остров более изолирован от берегов Финляндии, чем Коневиц, и монастырской администрации легче устроить надзор за братией и оградить ее от мирских соблазнов. Когда приходил пароход, на его борт поднимался монах, высланный монастырем, и оставался все время, пока стоял пароход, следя, чтобы никто из остальной братии туда не входил. К компании художников тоже был приставлен монах, посещавший каждое утро; всякий их шаг был известен настоятелю, и они избегали без нужды входить в монастырские ворота и посещать отдельные кельи.

Художники каждый день ходили писать этюды; они исколесили остров вдоль и поперек: изучили все его берега, все фиорды и бухты. На Валааме единственное живое место— монастырь, все остальное пространство необитаемо. <…>

Шишкин нарисовал мне озеро Каляжа, а Гине береговые скалы, и оба рисунка я поместил потом во «Всемирной Иллюстрации».

В то же лето я сделал поездку в Олонецкую губернию на деньги, которые дал мне Шишкин. Я теперь совершенно забыл, какими мотивами я руководился при выборе губернии. Когда плыл по Неве на пароходе, в рубке я познакомился с карелом, шкипером судна, плававшего по Ладожскому озеру. Он пригласил меня поехать на его гукаре[140] к устью Свири, откуда я мог бы на лошадях достигнуть г. Олонца. Я последовал его совету. Некоторое время я провел в деревне невдалеке от Олонца, в семействе шкипера, и вернулся в Петербург по Ладожскому каналу. <…>

Ботаника

Я провел уже в Петербурге две зимы, слушал курс на естественном отделении. Уже составил маленькое собрание книг по ботанике. Прочитал несколько учебников и все-таки не чувствовал себя подготовленным к путешествию ботаником. Тогда я пошел к П. П. Семенову и рассказал ему о своем огорчении. Я читал еще в кадетском корпусе путешествия Палласа, сказал я ему. Едет Паллас вдоль реки Урала, рассказывает, какие новые растения он видит подле дороги, сыплет латинскими именами растений, очевидно, он уже был знаком с этими растениями раньше, голова его была набита этими именами. А вот я, сколько ни слушаю лекций ботаника Бекетова[141], сколько ни читаю учебники, все-таки не чувствую, чтобы я превращался в собирателя растений, хотя немного похожего на Палласа. И я начинаю бояться, что прослушаю я лекции все четыре года, и из меня ничего не выйдет.

Семенов мне ответил: «Подите в книжный магазин, купите книгу Ледебура «Flora rossica». Книга в переплете стоит 24 рубля, поселитесь в деревне, ходите в поле, собирайте травы и отыскивайте их названия у Ледебура». Я решил поступить по совету Семенова, купить книгу и поселиться где-нибудь в провинции на лето.

Я уговорил Ваничку Куклина, с которым я жил в одной комнате, заняться специально ботаникой и разделить со мной поездку и провинцию. Чтобы исполнить свое намерение, мы должны были принять некоторые меры. Прежде всего мы должны были сократить свои расходы в течение ближайшей зимы, чтобы скопить деньги на поездку и на покупку книг и других пособий.

В это время мы жили на Васильевском острове в академическом переулке. У той же хозяйки в другой комнате жили Ядринцев и Наумов. У нас был общий стол с этими нашими друзьями. Мы покупали ситнику, масла, баварского квасу, лимбургского сыру и кроме того варили себе еще каждый день горшок картофеля.

Чтобы сократить расходы на обед, мы с Ваничкой Куклиным порешили выбросить из нашего меню картофель, а чтобы наши друзья, Ядринцев и Наумов, не помешали исполнить наше намерение, мы порешили переселиться в Поварской переулок, на другую сторону Невы. И, действительно, в Поварском переулке мы прожили зиму вдали от студенческого общества; никто нас в это время не посещал, и мы не подвергались никакому соблазну, – сидели все время в четырех стенах, никаких лишних расходов не делали и питались так: два раза в день, утром и вечером, пили чай с сухарями из булочной, а в полдень покупали бутылку баварского квасу и несколько фунтов ситнику, вынимали из шкапа запас масла и лимбургского сыру и натирали его на терке, вот и весь наш тогдашний обед. Если за это время мы получали какие-нибудь деньги (я зарабатывал кое-какие деньги в редакциях, Ваничка Куклин