Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

тему для статьи. Вышла в свет книга «Описание Западной Сибири». Автор ее Завалишин[121] родной брат декабриста Дмитрия Завалишина[122], прославившегося смелыми статьями в «Морском сборнике», направленными против графа Муравьева-Амурского [123]составил свою книгу, воспользовавшись статьями, помещенными в «Тобольских» и «Томских Губернских Ведомостях», <…> в статьях было много содержательных заметок и наблюдений. Книга Завалишина была простая компиляция, но это бы ничего, а хуже было вот что. Книга была напечатана еще в то время, когда Западной Сибирью управлял Горчаков; в ней местами были вставлены льстивые фразы, в которых заключалась похвала начальнику за его управление краем; но вскоре князь Горчаков оставил свой пост, на его место вступил Гасфорд, потребовалось новое издание книги, конечно, исправленное, потому что в старом издании можно было прочесть укоризну новому управлению. Завалишин вновь издал свою книгу, дополнил ее новыми материалами из «Губ. Вед.», а в хвалебных местах, не изменяя контекста, только вместо «князь Горчаков» везде поставил «генерал Гасфорд».

Нас удивила такая бесцеремонность автора, и Ядринцев нашел эту тему для себя благодарной. Писал он свою статью с большим наслаждением, а потому статья вышла непомерно большая. В ней было много задора: он употребил все свое остроумие, чтобы на все корки отделать ничтожного льстеца. Кончил, прочитал нам, мы были в восторге от этого бойкого пера и благословили его нести рукопись в редакцию. Он снес ее в журнал «Время»[124]; но статью не приняли, сказали, что он на муху пошел с обухом, что книжка имеет ничтожное значение и жаль на нее тратить в журнале целый десяток страниц. После этого фиаско я окончательно перестал тревожить Ядринцева.

Совершенно для меня неожиданно вечером вошел в мою комнату Наумов и сказал: «Идемте в биргаллку[125] пить магарыч. Напечатали статью Ядринцева, будем вспрыскивать ее пивом».

Пивная лавочка находилась в доме Громова, на углу 2-й линии Большого проспекта, в подвальном этаже. Наумов, Куклин, я и Ядринцев собрались в биргалле и потребовали «Искру», сатирический журнал, в котором писали братья Курочкины[126] и многие другие первоклассные остроумы Петербурга. Попросили пива и прочли вслух небольшую заметочку Ядринцева, написанную не без искорок остроумия. Ядринцев был в хорошем настроении и с чувством собственного достоинства позировал перед нами, как охотник, в первый раз убивший зайца. Содержания статьи я теперь не помню, осталась в памяти только одна фраза, которою оканчивается статья: «Своя своих не познаша»; очевидно, упрек каким-то лицам из реакционного лагеря.

С этой поры Ядринцев завертелся в литературных кругах. Каждый день с утра до обеда он бегал по редакциям с целью потолкаться между литераторами и возвращался всегда нагруженный, как пчела медом и вощиной, литературными и политическими новостями. Тут обнаружилось, что в нашей маленькой компании Ядринцев был самый прирожденный журналист. Я почувствовал, что он пойдет во главе сибирского движения, которым уже веяло в воздухе, и что мне предстоит сделаться только его помощником. Мы были молоды, бескорыстны и больше думали об общем деле, чем о собственном реноме, а потому я был искренно обрадован успехом своего молодого друга.

<…>

Николай Чернышевский

Я ехал в Петербург уже с подготовкой к восприятию тех идей, которые должны были на меня нахлынуть в столице. Я уже встал на ту стезю, по которой пойду в течение всей своей жизни. Читатель знает, что этой подготовкой я много обязан Чокану. Влияли на меня в этом направлении также и другие встречи. Между прочим, например, с Лободовским[127].

Лободовский был большим другом Чернышевского в годы своей молодости. Чернышевский[128] был преподавателем русского языка во 2-м кадетском корпусе, и когда оставил это место, то рекомендовал передать его Лободовскому. Пока они были не женаты, они жили вместе на одной квартире. Чернышевский добывал для Лободовского работы, и, когда Лободовский сидел за переводом какой-то книги по поручению профессора философии Сидонского[129] Чернышевский иногда выпарывал из книги листы и переводил вместо Лободовского.

Мне много рассказывал Лободовский о гуманности Чернышевского, которую тот доводил до последних пределов. Чернышевский и Лободовский вдвоем пошли с Васильевского острова на Тучков мост; Лободовский был после тяжелой болезни, только что встал с постели, а дорога была местами грязная после дождя. Лободовский был без калош. Увидев это, Чернышевский снял свои и предложил ему. Лободовский отказывался, Чернышевский настаивал, и долго стояли они на мосту, препираясь перед стоявшими перед ними калошами, пока Лободовский, наконец, не уступил.

В это же время я начал знакомиться и с литературой Чернышевского. Я прочел «Очерки гоголевского периода» и полемику Чернышевского с профессором Вернадским по поводу русской общины. И эти статьи и рассказы Лободовского зародили в моей душе большие симпатии к этому писателю. Я жил приятной надеждой увидеть и услышать его, так как Лободовский обещал дать мне рекомендательное письмо. Меня тянуло к нему, как к центру какой-то другой жизни – высшего порядка. <…>

Иван Шишкин

Щукин жил в одной квартире с художником, сибиряком же, Песковым, а в соседней комнате на той же квартире жил художник Джогин, приятель будущего знаменитого пейзажиста Шишкина. На лето Песков уехал на пинские болота, писать этюды с крестьян, а Щукин предложил мне занять освободившееся в его комнате место. В течение лета я ежедневно виделся с Джогиным и часто с Шишкиным. Три художника, Шишкин[130], Джогин[131] и Гине[132], были связаны крепкой дружбой. Шишкин и Гине учились в казанской гимназии и там еще сдружились: оба они были пейзажисты. Шишкин уроженец города Елабуги, и в петербургских окрестностях писал сосновый лес, напоминавший ему родину; Гине в Петербурге специализировался на изображениях плоского болотистого прибрежья Финского залива. Джогин был уроженец Черниговской губернии; предпочтения к какому-нибудь виду пейзажа у Джогина еще не проявилось.

Эти три друга очень часто виделись между собой и всегда втроем посещали картинные галереи и выставки. Часто они и меня брали с собой. Они знакомили меня с новостями художественного мира и волнениями в академической массе. <…>

Три друга-художника познакомили меня с художественными богатствами Петербурга. Они сводили меня в картинную галерею Прянишникова и в Эрмитаж; художникам разрешалось посещать это последнее хранилище в обыкновенном костюме, но нехудожники должны были надевать фрак, а так как у меня фрака не было, да и между своими знакомыми я не имел никого, кто мог бы мне его одолжить, то мои друзья художники подогнули полы моего сюртука, прикололи их булавками и в таком псевдосюртуке повели