Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Ядринцев произвел на меня очень приятное впечатление. Молодой человек был знаком с русской классической литературой, любил ее и сам мечтал сделаться литератором; говорил он вполне литературно, и из первой же беседы с ним я вывел заключение, что это действительно будущий литератор, который будет писать с пафосом и остроумием.

Отец Ядринцева[105] служил по откупам; Западная Сибирь была тогда на откупе у Рюмина и Базилевского, и отец Ядринцева получил место управляющего делами откупа в Омске, где и родился будущий сибирский публицист. Дом, в котором он родился, собственность откупа, находился в части города, называвшейся Новой Слободкой, и существовал еще в конце 70-х годов. Затем отец Ядринцева был переведен в Томск, где и yмep. Он был знаком с декабристом бароном Штейнгелем[106] и, вероятно, был даже в дружеских отношениях с ним. Эта дружба привила Ядринцеву любовь к чтению и уменье ценить просвещение. Мать Ядринцева производила впечатление заурядной дамы купеческого воспитания; по рассказу сына, она происходила из крепостных крестьян. Родители оба были добрые люди, но своим хорошо направленным, первоначальным воспитанием Ядринцев был обязан, конечно, отцу. <…>

Н. М. Ядринцев учился в томской гимназии. <…> Это был элегантный юноша, одетый всегда чистенько, по моде, в перчатках, в цилиндре. Мать[107] в нем души не чаяла. Она не могла отказать ему ни в одной просьбе, и, когда юноша опьянел от рассказов Щукина об умственной жизни Петербурга и ему захотелось, бросив гимназию, поехать в столицу, мать беспрекословно исполнила и этот каприз.

В Петербурге Ядринцевы, мать с сыном, поселились на Васильевском острове, на углу 13-й или 15-й линии и Среднего проспекта. Первым делом Ядринцева было уговорить свою маму дать ему денег на покупку книг; в комнатке, которая была отведена ему под кабинет, появилась полка, и на ней свежие экземпляры сочинений Белинского, Пушкина, Лермонтова и Некрасова. Каждый день после обеда мать брала извозчика, чтобы провезти любимого сына по Невскому, заезжала в Гостиный двор и покупала ему какой-нибудь подарок или к костюму или на письменный стол. Юноша был так завален подарками матери, что в его гардеробе накопилось одних только галстуков до семидесяти штук.

В ту же самую осень, когда приехал Ядринцев, в Петербург приехали новые сибиряки, и колония сибирской учащейся молодежи сразу значительно увеличилась. Из казанского университета перевелась в Петербург целая колония студентов. <…> В то же время приехал из Омска Чокан Валиханов.

Месяца через два или три после приезда в Петербург мать Ядринцева умерла, 18-летний юноша, неопытный доверчивый, очутился один в большом незнакомом городе, обильном всякого рода соблазнами. Для него было большое счастье, что к этому времени в Петербург приехало столько земляков: среди этой веселой жизнерадостной и беззаботной компании ему было легче перенести свою потерю.

После смерти матери остался капитал в восемь тысяч рублей. Сумма небольшая для управляющего делами откупа Западной Сибири; в эту сумму входили деньги, вырученные от продажи дома в Томске; это показывает, что отец Ядринцева служил своим принципалам безукоризненно и не старался на этой службе составить себе кругленький капиталец. Голова Ядринцева была уже занята заботами о Сибири; он уже помышлял служить ей и принести ей в жертву и свой маленький капитал и всю свою жизнь. Он обратился ко мне за советом, как распорядиться своим наследством на пользу родины.

Так как он уже приехал из Томска с проектом – по окончании курса в университете вернуться в Сибирь и издавать политический журнал, о котором и я мечтал, – то я посоветовал ему эти деньги сберечь на его предприятие. Я тогда, конечно, не имел понятия о том, сколько нужно средств для основания журнала. Из восьми тысяч нужно было еще отделить, по самой скромной мере, по триста руб. в год для проживания в Петербурге в течение четырех лет. Что же тогда останется на журнал? Впрочем, тогда были такие времена, что издания газет предпринимались почти без гроша в кармане.

Наш товарищ <…> дал Ядринцеву другой совет – поместить деньги в хорошие руки, получать за них проценты и на эти проценты жить в течение четырех лет.

Судили, рядили и остановились на последнем предложении, но деньги поместили, очень неудачно. Нашли маклера-еврея, который пристроил капитал Ядринцева в карман одного аристократа, гвардейского офицера, оказавшегося потом в долгу как в шелку. Он кутил и намотал на себя долгу до миллиона рублей. Еврей взял кругленькую сумму с Ядринцева за эту удачную сделку, еще более кругленькую взял с офицера-кутилы, а деньги Ядринцева так и ухнули. Эта печальная участь будущего сибирского журнала обнаружилась только весной следующего года, а зиму Ядринцев прожил безбедно.

Журфиксы

Томские журфиксы, которые Щукин устраивал в доме Ядринцева, привели нас к мысли завести такие же журфиксы в Петербурге. Ядринцев, как один из наиболее богатых товарищей, а главное, как преданный идее пробуждения сибирского самосознания, согласился взять на себя расходы по устройству вечеров. На его средства купили чай, сахар, хлеб, колбасу, сыр и несколько десятков бутылок пива. Собирались еженедельно, по очереди, в квартире одного из товарищей. Кроме меня и Ядринцева, собирались пока одни только вновь наехавшие казанские студенты.

Я задался намерением собрать в этот кружок всю учащуюся в Петербурге сибирскую молодежь. Вспомнив о товарище Щукина Сидорове[108], я пригласил его на наши журфиксы. Узнав от приехавших забайкальцев, что в духовной академии учатся несколько сибиряков, стипендиатов графа Игнaтьeвa[109], я отправился их отыскивать. Их было до пяти человек; они очень обрадовались и захотели меня угостить.

Устроили чай в каморке какого-то сторожа в подвальном этаже. На стол была накрыта подозрительной чистоты скатерть, поставлена посуда и кипящий самовар. Через небольшие окна проникал слабый свет, и это несколько замаскировывало неказистую обстановку. На ближайший сибирский журфикс эта компания пришла в полном составе, но постоянным посетителем остался только один Миротворцев[110], который впоследствии был профессором монгольского языка в казанской духовной академии и инструктором классов в ней.

Эти новые наши приятели сообщили, что есть еще один сибиряк, приехавший поступить в петербургскую духовную академию, бывший ученик казанской академии, но пока, до поступления, живущий в квартире профессора Щапова[111]. Это был Шашков[112]. Завести с ним знакомство поехал Ядринцев. Знакомство с Шашковым нас особенно порадовало: только что появилась его статья о Сибири в «Библиотеке для чтения», и мы увидели в нем новую