Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

обязанностью хлопотать обо мне. Он дал мне письмо к Радлову[95] <…>, который тогда только что приехал из Берлина и еще плохо говорил по-русски. Понес я письмо к Радлову. Хорошо помню дом, в котором, он жил, – дом Китнера на Мойке. Я застал Радлова в постели, он только что проснулся. Будущий академик занимал небольшую студенческую комнату, в которой было тесно от корзин со словарями турецких наречий. Что-то он мне рассказывал о якутском языке, а потом, удовлетворяя желание Шифнера, дал мне письмо к Гагемейстеру[96].

Нечего делать, пошел я и к нему.

Только у Гагемейстра разрешилось недоразумение. Все хотели мне помочь, но не понимали, в чем я нуждаюсь. Я просил достать мне какой-нибудь заработок или устроить меня на место, а они все почему-то поняли (вероятно, повод к тому был в письме Германа), что я, как казак, чтобы попасть в университет, предварительно должен исхлопотать свободу от казачьего звания. Гагемейстер сказал мне, что он слышал обо мне, что обо мне уже хлопочет, что, вероятно, придется хлопотать через великих князей и что уже мобилизован академик Миддендорф[97]. Я сказал Гагемейстеру, что в этом не нуждаюсь, так как получил отставку. Он, расспросив меня о моих планах в будущем, придумал пристроить меня садовником в ботанический сад, пообещал сказать обо мне директору сада и заказал наведаться через несколько дней.

Конечно, в один из первых дней по приезде в Петербург я побывал и у Семенова. Когда я зашел к нему во второй раз и рассказал о своих похождениях с письмами и о том, что Гагемейстер обещал устроить меня садовником в ботанический сад, Семенов мне сказал, что он мне найдет другой заработок. В сад же поступать невыгодно: там будет много черной работы, хотя и около растений, но это меня ученым не сделает, что ходить из сада в университет слушать лекции будет слишком далеко. И я Гагемейстера больше не беспокоил.

Сестры Бакунина

Кроме письма к Каткову, Бакунин мне дал еще одно – к своей двоюродной сестре Екатерине Михайловне Бакуниной, начальнице Крестовоздвиженской общины сестер[98].

Я целый месяц потратил, разнося письма от Коха к Шифнеру, от Шифнера к Радлову, от Радлова к Гагемейстеру, это мне наскучило, и я не торопился с письмом к Бакуниной; но, подумав, что в нем Бакунин сообщает какие-нибудь известия, важные для его собственной судьбы, я понес письмо. Снабжая меня письмами, Бакунин говорил: «Письма к Каткову и Коху деловые, помогут вам устроить ваши экономические дела, а письмо к кузине я отдаю вам для того, чтобы у вас по приезде в Петербург был знакомый дом, где бы вы могли отдохнуть, как в родной семье». Если бы я знал, что в письме содержится одна только рекомендация, то я не понес бы его: я боялся, что оно опять породит вереницу рекомендательных писем и мне снова придется ходить от сановника к сановнику. Но, может быть, подумал я, в письме есть и какой-нибудь интерес для его автора.

Я понес письмо и попал на кухню Крестовоздвиженской общины. Одна из сестер проводила меня в квартиру генеральши не по парадному подъезду, а с черной лестницы. Начальница общины приняла меня за какого-то мещанина, ищущего работы, и спросила; что мне нужно, но когда взглянула в письмо, то сделала мне наставление: «Поставьте себе за правило входить по парадному подъезду, а не по черной лестнице». Она сейчас же распорядилась позвать свою сестру Прасковью Михайловну, живущую этажом ниже. «Вот она может лучше всех помочь вам».

И, действительно, вторая Бакунина оказалась очень живой дамой. Она сейчас же начала строить планы, с кем меня познакомить. Во-первых, она тут же написала мне письмо к Константину Дмитриевичу Кавелину. «Это прекрасный человек, и я убеждена, что вы останетесь довольны знакомством и будете меня благодарить». Потом она записала мой адрес, чтобы передать его одному студенту-сибиряку, который должен был меня отыскать, он введет меня в студенческую среду. <…> Впоследствии, действительно, я всегда чувствовал большую благодарность Бакуниной за это письмо: необыкновенная доброта профессора подкупила меня сразу. Во все время моего студенчества я поддерживал это знакомство, да и потом, уже расставшись с университетом, когда случилось приезжать в Петербург, мне всегда было приятно посетить и послушать Константина Дмитриевича. Он тоже нашел полезным познакомить меня со студентами, чтобы ввести в университетскую жизнь. Сначала он пригласил меня прийти к нему утром и познакомил с двумя студентами-кавказцами: Киприяни и Васильевым, думая, что у меня, человека с окраины, найдется точка соприкосновения с кавказцами, тоже уроженцами окраины. В другое утро он меня познакомил со студентом Пантелеевым[99], о нем он сказал, что он будет мне полезен практическими советами: где найти квартиру, где найти дешевый и здоровый обед и пр.

Знакомство с кавказцами у меня продолжалось недолго, а с Пантелеевым я поддерживал дружеские сношения в течение всей своей жизни, но эти сношения начались не тотчас после первого свидания, а спустя года два.

Глава 5

Университет. «Мы обедали в складчину»

«А вот я, сколько ни слушаю лекций ботаника Бекетова, сколько ни читаю учебники, все-таки не чувствую, чтобы я превращался в собирателя растений, хотя немного похожего на Палласа. И я начинаю бояться, что прослушаю я лекции все четыре года, и из меня ничего не выйдет».

Николай Щукин

Теперь о другом моем знакомстве, устроенном г-жей Бакуниной. Молодой человек Перфильев[100], по ее желанию, отыскал меня где-то в четвертом этаже на Васильевском острове, побеседовал со мной, расспросил о моих планах, пригласил к себе (он служил гувернером в доме генерала Глинки) и уехал.

Вскоре меня посетил другой студент, тоже сибиряк, Щукин; оба они иркутяне. Щукин[101] объявил мне, что к нему заезжал Перфильев и так обрадовал его своими рассказами о вновь прибывшем сибиряке, что он сейчас же захотел со мной познакомиться. Перфильев сказал ему, что я владею пером, и привел уже какую-то рукопись, что у меня есть знания о Сибири, словом, что я представляю собою некоторую «надежду».

<…> Просидел он у меня час и в это время успел высказать всю свою profession de foi[102], сразу выгрузил всю свою студенческую душу, развил самую широкую социальную программу: я узнал от него, что большие города должны быть уничтожены, и тому подобное. Из его рассказов я узнал, что в Петербурге есть кружок