Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Щукин жил в одной комнате с художником-иркутянином Песковым[103]; весной Песков уехал в Полесье писать этюды, и я на летние месяцы переехал к Щукину, а осенью я записался вольнослушателем на естественно-историческое отделение физико-математического факультета. И началась моя студенческая жизнь. <…>

Щукин был лет на пять моложе меня, но импонировал мне. Он был филолог, прошел другую школу, которая казалась мне выше пройденной мною. Он прочел мне свое курсовое сочинение о Белинском; может быть, оно свидетельствовало только о навыке строить сочинение из одних фраз, но тогда мне его речь показалась вдохновенной. Я почувствовал, что как будто те науки, которыми я занимался, имели меньшее значение. И я проникался уважением к нему. Один из его товарищей по педагогическому институту говорил мне, что Щукин легковесен; что из него не выйдет солидной силы. Очевидно, Щукин имел задатки блистать в студенческом обществе и производить впечатление, и надо было усиленное наблюдение, чтобы прийти к высказанному выше малоотрадному выводу. И в самом деле, Щукин не оставил крупного следа. Но все-таки надо сказать, что такие типы в жизни не лишние; им назначена своя роль, и жаль, что обстоятельства не позволили ему ее выполнить.

Это был живой, беспокойный темперамент, необыкновенно деятельный, всегда озабоченный хотя бы и маленьким делом. Его высокую фигуру, с выдвинутым надо лбом хохлом волос, можно было часто видеть бегущей по тротуару с тетрадкой в руке, листья которой шелестели в воздухе; конечно, он спешил сделать кому-нибудь одолжение, кого-нибудь снабдить книжками или достать их. У него было много клиентов на чердаках и в подвалах: кухонные мужики, военные писари, извозчики и т. д. – всех он старался обогатить знаниями, одного знакомил с поэтом Некрасовым, другого с русской историей. Это был неутомимый пропагандист.

Людское общество состоит из представителей двух темпераментов: одна категория – это Дон-Карлосы, другая – Дон-Жуаны; на политической арене те же темпераменты выражены: на одной стороне – карбонариями или заговорщиками, на другой – пропагандистами. Щукин был Дон-Жуаном революции. Это был юноша пылкий, как Дюмулен: когда требовался подвиг, он долго не задумывался; еще не окончен рассказ, вызывающий сочувствие, как он уже схватил фуражку и бежит на помощь. Каждую минуту он был готов встать на баррикады. Несправедливость моментально превращала его в протестующего; беспрестанно он ввязывался в уличные сцены, спасал женщин от побоев пьяных мужей, читал нотации городовому, вторгался в участок и водворял там торжество правды. Словом, на полицейском жаргоне – это был «беспокойный человек», а на самом деле это был героический юноша, васильеостровский Дон-Кихот, очаровывавший быстротою рефлексии своего благородного сердца, подкупавший своим самозабвением, когда выступал на защиту угнетенных.

Щукин вращался в таких кругах студенчества, где были связи с русской печатью в Лондоне. Он уговорил меня написать статью о Сибири и обещал переслать ее Герцену. Я написал, и статья действительно появилась в «Колоколе». Разумеется, в ней было больше мальчишеского задора, чем знания действительной жизни. Между прочим, подбирая отрицательные факты о сибирской администрации, я рассказал, как по поводу побега одного арестанта из кузнецкой тюрьмы, на запрос из Петербурга, как такой недосмотр мог случиться, генерал-губернатор Западной Сибири князь Горчаков ответил: «Разве в том большая беда, что человек из маленькой тюрьмы бежал в большую?» Мне казалось невозможным, чтобы управление Сибирью было поручено человеку, который смотрит на нее – как на тюрьму. И я высказал упрек генералу. Герцен сделал к этому месту примечание: он нашел ответ Горчакова остроумным и верным. Действительно, Россия того времени была тюрьма, но во мне тогда уже говорил больше сибирский патриот, протестующий против ссылки, чем русский гражданин, возмущенный полицейским режимом.

С первого же лета, как я познакомился со Щукиным, случилось событие, которое испортило его жизнь. В том же доме, по той же лестнице, на которую выходила дверь нашей квартиры, только этажом ниже, жила одна молодая и красивая девушка. Какой-то студент, сын богатого сибирского купца, увлек ее. Молодые люди жили в гражданском браке, у них родился ребенок; нужно было крестить его, но никто не шел в восприемники к незаконнорожденному ребенку. Наша Дарья Яковлевна, узнав, что такое презрительное отношение к малютке было обидно для матери и мучило ее, рассказала об этом Щукину. Разумеется, не долго думая, он поспешил пойти в восприемники, и ребенка окрестили. Щукин, познакомившись с девушкой, стал посещать ее и узнал о некрасивом поведении отца ее ребенка, который решил прекратить с ней связь, а, чтобы не было скандала, предложил ей ничтожное денежное вознаграждение. Щукин приходил в ярость от подлости студента и в то же время страдал за девушку, очутившуюся без всяких средств. Он чувствовал, что долг призывает его спасти несчастную. История кончилась тем, что он в нее влюбился, а затем они повенчались.

Теперь надо было думать о заработке, чтобы содержать семью. Пришлось оставить университет и искать места на службе по ученому ведомству, разумеется, в Сибири. Ему оставался всего один год до окончания курса, и если бы он преждевременно не оставил университет, то мог бы получить место преподавателя в гимназии, а теперь имел только право на учительское место в городском училище. Он согласился взять такое место, и его назначили учителем в Ачинск.

Осенью того же года он уехал в Сибирь и добрался до Томска, и здесь завяз. Очень уж ему не хотелось ехать в ачинское захолустье. Он начал хлопотать, нельзя ли устроиться в Томске; это ему не удалось, но все-таки прожил в этом городе целую зиму, обзавелся интересными знакомыми и завел у себя журфиксы, подобные тем, которые были у него в Петербурге. По счастливой случайности он очутился на квартире у вдовы Ядринцевой, матери [будущего] публициста. Щукин поместился в нижнем этаже, а верхний занимала хозяйка дома. Щукин познакомился с Ядринцевой и ее сыном-гимназистом, и молодые люди сделались друзьями. Он [Щукин] часто писал мне письма из Томска, и из них я скоро узнал подробности о его журфиксах. <…> По истечении зимы Щукин перебрался в Иркутск. Его стремление служить литературе выразилось только изданием беллетристического сборника под названием «Сибирские рассказы». Семейной жизнью он, кажется, не был удовлетворен и начал пить. <…>

Николай Ядринцев

Ядринцев[104] вошел ко мне, как заведомый единомышленник, с полной уверенностью в хорошем приеме и в том, что я буду рад этому знакомству. Так как Щукин мне о