Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Особенно много времени мне уделял Джогин. Мы бродили с ним по островам и окрестностям Петербурга. В одном направлении до Голодая, в другом – до Коломяк. Он брал ручной мольберт и краски. Джогину же я обязан своим знакомством с петербургскими церквами и их достопримечательностями. Он завел меня в какую-то церковь на Аптекарском острове, показал изображение четырех евангелистов кисти Брюллова.

На Шпалерной он завел меня в церковь Божьей Матери «Всех скорбящих», похожую снаружи на часовню, чтобы показать икону одного молодого свободомыслящего художника, изображающую Богоматерь, окруженную скорбящими; тут, на коленях перед нею, стоят: кандальник, нищие, больные и бедная невеста в свадебном наряде; икона была большая, фигуры, кажется, в рост человека, и невеста была изображена такой миловидной и привлекательной, что, как только вы войдете в церковь, прежде всего вам бросается в глаза бедная невеста. Другая интересная икона, тоже нового письма, изображала две церкви, небесную и земную. В небесной, т. е. в верхней половине картина – бог Саваоф, окруженный ангелами и святыми; в нижней художник написал внутренность церкви Богоматери «Всех скорбящих». Стены и иконостас были списаны со стен и иконостаса этой же самой церкви: батюшка, служащий в алтаре, тот самый отец Иван, который в то время служил в этой церкви; все молящиеся тоже портреты прихожан. Всех их можно было узнать; вот знакомый генерал, вынувший из кармана и распустивший фуляровый платок (вероятно, после того, как запустил пальцы в табакерку); батюшка стоит на коленях в алтаре, и на нем всякий узнавал его большие caпoги.

Джогин привел меня к собору всех учебных заведений (или Смольному монастырю) показал, как этот собор, если смотреть на него с одной точки, представляется широко развалившимся зданием, а если смотреть с другой – стройным, изящным, компактным сооружением. Джогин затащил меня в Исаакиевский собор, чтобы показать, как варварская рука оскорбительно покрыла золотом, скульптуру Пименова[133]. <…>

Посещая с друзьями-художниками выставки картин, я, сибирский провинциал, впервые увидел, до какого совершенства достигла художественная техника. Лист водяного лопуха, затонувший в воде, фарфоровое блюдечко, через которое просвечивает солнце, – все это казалось живой действительностью, а не сочетанием красок на полотне. Я не представлял себе, что искусство может подняться до такого совершенства, и смотрел на ожившие полотна, как на чудеса, но друзья удержали меня от увлечения этими успехами техники; они не высоко ставили преодоление технических трудностей; в особенности они отрицательно относились к произведениям, если не путаю фамилию, художника Шустова, который на своей картине «Избрание на царство Михаила Феодоровича Романова» с таким искусством изобразил бархат, шелк, соболий и бобровый меха на боярских шубах, что можно было бы определить стоимость их по нынешним ценам. Они называли подобную живопись «табакерочной» или «вывесочной». Очень сдержанно также они относились и к громкому имени Айвазовского, некоторые полотна художника, совмещавшие все цвета радуги, они называли «сторублевыми бумажками».

Они научили меня искать в картине настроение. Иллюстрациями к их проповеди послужили для меня в первый же год моего пребывания в Петербурге, во-первых, выставка русского художника Лагорио[134], только что вернувшегося из Италии, и, во-вторых, выставка немецких художников. Каждая картина Лагорио приводила в восторг моих друзей, которым я сопутствовал. <…>

«Дворянское гнездо»

Во время своего студенчества в петербургском университете я каждое лето уезжал из столицы в провинцию, иногда довольно отдаленную. Хотя я уже наметил себе карьеру путешественника, но эти поездки в провинцию не вызывались у меня расчетом практиковаться в роли путешественника, я просто хотел видеть новые страны, новую жизнь.

В первое лето я сделал только маленькую поездку в Рязанскую губернию, где жил мой дядя, Трунин – родной брат моей матери. Я никогда его не видал, и мой отец с ним никогда не переписывался, но я слышал о нем рассказы от моей тетки Клавдии, которая каким-то образом из Сибири попала в Зауральскую Россию и прожила в его семье года два или три, а потом опять вернулась к своей матери в Омск. Она занимала нас рассказами о помещичьей жизни, совершенно неизвестной в Сибири.

Мой дядя попал в Европейскую Россию еще в детстве. У моего деда по матери было два брата. Они трое были солдатские дети и учились в школе кантонистов[135]. Дядя мой до конца жизни прослужил в Сибири и дослужился до чина капитана крепостной артиллерии. Два других брата сделали для кантониста видную карьеру. Они дослужились до генеральских чинов. Один из них занимал должность дежурного генерала в Петербурге. Оба петербургские генерала были бездетны, тогда как у моего деда было несколько сыновей и около семи дочерей. Один из петербургских генералов уговорил своего оставшегося в Сибири брата отдать ему одного из сыновей на воспитание. Мальчик Виктор был отвезен в Петербург, и дядя-генерал поместил его в институт путей сообщения. Мальчик был оторван от Сибири и более в нее уже не возвращался. Окончив курс в институте и получив звание инженера, дядя Виктор Филиппович скоро женился на рязанской помещице Ляпуновой. И вот мой дядя, сын кантониста, попал в помещики.

Когда я выехал в Петербург, меня начала интриговать мысль посетить его семью. От тетки Клавдии я слышал, что у него жива жена и есть три дочери, молоденькие барышни.

Усадьба помещицы Ляпуновой, жены моего дяди, находилась в селе Верейкине, куда я и направился. Тут я впервые познакомился воочию с помещичьим бытом, о котором раньше имел представление только по рассказам Гоголя и Тургенева; увидел крепостных крестьян, о существовании которых, живя в Сибири, не знал почти до самого отъезда, хотя прослужил казачьим офицером уже семь лет.

Не находя удобным войти к помещику в запылившемся дорожном платье, я остановился в деревне, в крестьянской избе и попросил хозяйку показать мне комнату, в которой: я мог бы переодеться. Она ответила, что у них только одно помещение, в котором они живут, и никакой другой комнаты нет. Я был озадачен. Изба, посреди которой я стоял, имела земляной пол; тут же вместе с детьми спали и телята. Так как мне сказали, что и все остальные избы в деревне такие же, то я стал просить указать мне хоть какой-нибудь сарай или другой нежилой угол. Тогда хозяйка отвела меня на погреб. Тут тоже был земляной пол, но посредине здания находилась большая деревянная западня, закрывавшая яму. На этой западне я и расположился со своим чемоданом. Вынул чистое белье и переоделся для визита. Для сибиряка, не видавшего никогда крепостных крестьян, обстановка рязанской деревенской избы явилась неожиданностью.