Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Искали мы сибиряков и в морском корпусе, и в горном институте; в последнем, вероятно, было много юношей уроженцев Барнаульского и Нерчинского уездов, но встретить в них расположение к нашему кружку надежды было мало <…>.

Некоторые из нас, в том числе и я, думали, что для скрепы кружка полезно задать ему какую-нибудь задачу: надумали составить сибирский календарь. Для ведения дела избрали Сидорова председателем кружка и редактором календаря. Он занялся составлением программы, распределил между нами исполнение ее, но дело вдруг расстроилось из-за того, что Сидоров заявил о необходимости предоставления председателю диктаторских прав; он настаивал на том, что председателя нужно облечь правом исключить товарищей из кружка по собственному усмотрению; есть в кружке лицо, которое нежелательно. Это предложение вызвало в кружке недоумение, все единогласно отвергли его. Сидоров оставил нас. С уходом Сидорова кружок потерял энергичного члена: мысль о календаре была оставлена. Председателя взамен Сидорова уже не выбирали, но кружок не распался и просуществовал до весны. Большинство товарищей состояло из буршей; цементом для кружка служило пиво. Собирались, чтобы выпить пива, пели революционные песни, и этим все дело ограничивалось.

Связи с Сибирью было мало.

В Иркутске в это время выходила газета «Амур», первое частное периодическое издание в Сибири[113], но она не имела никакой оригинальной областной окраски, не пробуждала в нас областного чувства, не экзальтировала и не зажигала нас.

Товарищи получали письма от родных из разных городов Сибири, но в них описывались только семейные дела и ни одного слова об общественной жизни в городах. Ничего похожего на теперешние условия, в которых живет современная сибирская молодежь в столицах, когда во всех губернских городах и в некоторых уездных есть пресса, правда, большею частью тоже без оригинальной местной окраски, но есть несколько и таких газет, которые можно назвать проводниками областных дум Сибири. В то время сибирская колония в Петербурге жила в полной оторванности от своей родины.

Ядринцев и я считали своим долгом вернуться на родину для служения ей, быть может, и пропагандировали эту идею между товарищами, но, во всяком случае, верили, что большинство из них намерено поступить так же, как и мы.

«Камень веры»

Весной я куда-то уехал из Петербурга, а по возвращении в столицу нашел обстоятельства изменившимися. Новые условия не позволили возобновить сибирские журфиксы. Дело в том, что Ядринцев очутился без денег. В это время маклер, который так счастливо пристроил его деньги, уговорил его поселиться вместе с ним на одной квартире. Гешефтмахеру вначале удавалось выцарапывать кое-какие деньжонки от гвардейца-кутилы, в кармане которого застряли ядринцевские тысячи. В течение целой зимы я ни разу не видел Ядринцева. Он вел в это время жизнь трактирного завсегдатая. Полгода продолжалась эта история теккереевских героев из рассказа «Капитан Рук и мистер Пиджон».

Ядринцев вернулся к сибирякам-товарищам до последнего перышка ощипанным Пиджоном. Это уже не был денди, прилично одетый, а богема; воротничок грязный, галстук обтрепанный, ногти длинные и грязные, шевелюра косматая, до плеч.

В это время и я жил неважно. Мы поселились по соседству, у одной хозяйки целой компанией. В одной комнате жили Ядринцев и Наумов, комнату рядом с ними занимал наш же товарищ казачий офицер Ф. Н. Усов[114], третью маленькую комнатку тоболяк Иван Александрович Худяков[115].

К этой же квартире принадлежала еще одна комната, отделенная от других черной лестницей: в ней поместились я и мой товарищ Куклин[116].

Николай Иванович Наумов[117], известный впоследствии сибирский беллетрист, был товарищем Ядринцева по Томской гимназии. <…> Ядринцев рассказал мне, что у него в Сибири есть друг, который, оставив гимназию, поступил юнкером в сибирскую пехоту, и что он уже напечатал один рассказ «У перевоза». Оба мы думали, что его нужно вызвать в столицу.

Я написал письмо Наумову, служившему тогда в Томске, убеждая его бросить службу и поступить в университет. Письмо мое подействовало. Обменявшись со мной двумя, тремя письмами, Наумов явился ко мне и попросил заплатить извозчику, привезшему его с вокзала, так как он последний грош отдал носильщику и больше у него ничего не осталось. Но он вскоре устроился: начал носить один за другим рассказы из военного быта в журнал, который издавался Погосским для солдат; рассказы печатались, и Наумов пристроился секретарем в редакции журнала [ «Солдатская беседа»] Погосского[118]. <…>

Другой наш товарищ по общей квартире, Федор Николаевич Усов, был казак, учившийся в том же кадетском корпусе, где и я. Я с ним познакомился еще в Омске, в последний год моего там пребывания; это был самый молодой [участник] того казачьего кружка, к которому принадлежал я, Пирожков, Нестеров[119] и др. В Петербурге он слушал лекции в военной академии [Генштаба]. В нашей компании, квартировавшей у общей хозяйки, он был самый богатый жилец, не нуждался и имел хороший обед. Остальные квартиранты перебивались из кулька в рогожку.

Ядринцев, Наумов, Куклин и я составили артель; мы обедали в складчину, покупали картофель, отдавали его варить хозяйке и ели с маслом, к этому покупали несколько фунтов ситнику, ели его с маслом и тертым зеленым сыром; потом еще бутылку баварского квасу, вот и весь обед. Кроме того, пили утром и вечером чай со стереотипными сухариками, которые забирали в кредит в ближайшей булочной.

Скудному обеду соответствовала и наша внешняя обстановка: и костюмы, и мебель, и утварь. Я не имел тюфяка, голые доски были прикрыты только простыней и одеялом. Один мой приятель, Лонгин Федорович Пантелеев, нечаянно сел на мою кровать и удивился такому спартанскому ложу. Поэт Щербина[120] о какой-то жесткой подушке выразился, что это «камень веры», я мог бы называть свою кровать тоже «камнем веры», и с большим правом, потому что я был тогда полон надежд и веры в лучшее будущее и переживал тогдашнее настоящее с несокрушимой жизнерадостностью. <…>

Наумов уже печатался и вращался в литературном кругу, а Ядринцев в этом отношении отстал от него. Разговаривая с ним, мы чувствовали, что это был уже готовый литератор; чего-то немногого недоставало, чтобы сделаться настоящим литератором. Нас это беспокоило. Он очень интересно и забавно рассказывал о том, как учился в пансионе Прозоровского, и я посоветовал ему написать о порядках в этом заведении. Он попробовал; ничего не вышло. Рассказывал он живо, с большим юмором, а на бумаге вышло бледно. Это нас только огорчило, и я не настаивал на повторении этой пробы.

Несколько времени спустя Ядринцев сам надумал