Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

В день выезда каравана мне пришлось обедать у Фрезе. В этот же день Пранг делал прощальный обед своим родственникам и знакомым, туда же должна была поехать и госпожа Фрезе. Она распрощалась со мной, сказала, что она заказала к обеду пельмени, так как я провожу последний день в Сибири, и прибавила, что я, когда сделаюсь ученым, должен первый свой труд посвятить ей. Пообедав с детьми и гувернанткой, я со своими пожитками приехал во двор горного правления.

Восемнадцать возков, в которые были составлены ящики с золотом, стояли на дворе. В стороне ожидали готовые лошади в хомутах. В самом заднем возке были назначены места для урядника Злобина и для меня. Пришло начальство, пощупало возки, опросило, крепки ли полозья и шины, и приказало запрягать лошадей. В это же самое время в другом конце огромного двора, где стояли возки, исполнялась экзекуция; гоняли сквозь строй какого-то преступника. Раздавались бой барабана и крики несчастного наказуемого под шпицрутенами. Так меня провожала Сибирь.

Растворились ворота, и первый возок тронулся. Караван выезжал под начальством Злобина, а Пранг и Давидович-Нащинский остались еще на некоторое время в городе, чтобы потом в двух возках с остальными членами компании догнать нас на первой станции. Я уже сидел в своем возке, наблюдал, как возок за возком выезжали за ворота, и думал: только один месяц, и я в Петербурге! С трепетом я ожидал того радостного момента, когда, наконец, и наш возок тронется. Но вот тронулся и он и выехал из ворот на улицу.

<…> Как только наш возок выкатился на улицу, я почему-то почувствовал, что теперь уже нет никаких препятствий, никто и ничто не помешает моей заветной мечте осуществиться. Какой контраст! В моей груди сердце стучало от радости, а сзади еще меня провожали крики несчастного под шпицрутенами.

Впереди «серебрянки» всегда бежала эстафета о заготовке лошадей под караван, так как почтовых лошадей не хватило бы; для каравана нанимались вольные лошади. На всякой станции, когда караван подъезжал, лошади были уже готовы, они стояли в хомутах, подле заборов вдоль улицы; к стенам прислонены дуги. Только подъедет возок, на него набрасываются люди, запыхавшихся лошадей отпрягают и отводят прочь и впрягают свежих. Не успеешь отогреться в комнате для приезжающих, как уже докладывают: «Лошади готовы».

Возки бежали быстро, наполовину вскачь; особенной быстротой отличалась езда по ровной, гладкой Барабинской степи. Красивую картину представлял приезд каравана в деревню ночью; улицы у станции запружены народом, ожидающим караван; вдоль улицы горят костры; беготня людей, шум, крики, перезванивание колокольчиков, фырканье лошадей. Так мы доехали до Казани.

От Казани караван ехал на почтовых, а не на вольных, а потому он был разделен на три партии: одна под начальством Злобина, другая – Давидовича, в третьей ехал Пранг, взявший меня на свой возок. Переезд от Казани до Москвы был мучителен: дорога была избита, возок нырял из ухаба в ухаб, и я от духоты в возке страдал морской болезнью. <…>

В Москве Пранг должен был прожить несколько дней. Я воспользовался этим временем, чтобы снести письмо к Каткову, которое мне дал Бакунин.

Катков[89] тогда жил на Арбате. В конторе мое появление вызвало недоумение; меня спросили, что мне нужно, не поставщик ли я дров. Я сказал, что имею рекомендательное письмо к Каткову. Взяли письмо и отнесли. Катков принял меня, немного побеседовал и пригласил в этот же день к обеду.[90]

Помня совет ветеринара Германа воздерживаться от езды на извозчиках в столице, я пошел в свою гостиницу пешком, и хотел также пешком пойти на Арбат к обеду. Я шел, на каждом переулке останавливался и замечал видные здания, церкви и пр., чтобы они мне послужили маяками, когда буду возвращаться в Арбат. Первый опыт вполне удался, и я без чужой помощи скоро нашел квартиру Каткова. У него уже было до десяти человек гостей.

«Эти гости, – сказал Катков, – которых вы видите здесь, все это товарищи Бакунина, которые в одно время с ним слушали лекции в берлинском университете. Я пригласил их с умыслом, чтобы они могли услышать ваши рассказы о Бакунине».

Сели за стол. Катков передал гостям содержание полученного им письма. Он высказывал свою радость, что Бакунин, несмотря на десять лет тюремного заключения, великолепно сохранился – бодр духом, молод душой и готов к новой борьбе. Он спросил меня, какой у него лоб, низкий ли, как прежде. Я ответил, что у него большой открытый лоб. «Ну это значит, вылезли волосы».

Какие литераторы обедали, я перезабыл, помню только два имени – Леонтьева[91] и Ефремова[92].

Меня расспрашивали о Сибири. Я что-то рассказывал, жаловался, кажется, на неумеренное обложение податями крестьян, и Катков с чувством сказал: «Что за несчастный этот русский народ!» Он дал мне рекомендательное письмо к Делянову[93].

<…> От Москвы мы ехали по железной дороге. За дорогу я свыкся со своим спутником Злобиным и на первое время поместился с ним в одном номере, в гостинице на Невском, а потом переселился на Васильевский остров.

Рекомендательные письма

На другой же день по приезде в Петербург, 10 марта, я отправился на Гороховую улицу, чтобы отнести письмо Германа к его родственникам. Герман, по просьбе Бакунина, дал письмо к доктору Коху, который занимался ихтиологией и имел знакомства в Академии наук. Он в это время изучал чешую на осетровых рыбах, и Герман послал ему два экземпляра. Так как начиналась весна, на улицах Петербурга развезло грязь, то я боялся, не испортились ли мои рыбы, почему и поторопился первый визит сделать Коху.

На Гороховой я очутился в магазине мод, который содержали родственницы Германа. Адрес Коха не был известен Герману, а потому он мне и дал письмо к своим родственницам. И в самом деле, в мастерской нарядов мне дали девушку, чтобы она довела меня до Коха, жившего у Симоновской церкви.

Кох очень ласково меня принял, предложил даже мне свою квартиру на время, пока я приищу себе другую, и сказал, что примет относительно меня меры, чтобы устроить меня в Петербурге, о чем просил его Герман.

Тогда же он дал мне письмо к академику Шифнеру[94]. Академик заинтересовался тем, что я уроженец киргизской степи, даже обрадовался мне, вообразив, что я киргиз, и несколько разочаровался, узнав, что я русский. И все-таки счел своей