Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

class="p1">Онуфриевский прииск находился в Мариинской тайге, в системе Яи. Расспросив о дороге, я отправился в тайгу, распрощавшись со своими спутниками. Сначала пришлось ехать по Иркутскому тракту, потом свернуть направо, к тайге. За окраиной тайги можно было ехать в тележке, а затем в последней перед тайгой деревне пересесть в седло и тридцать верст ехать верхом по убийственной дороге. Все 30 верст едешь топью. Дороги, собственно, не было, а была узкая просека, вдоль которой еще торчали пни от срубленных деревьев; просека заросла осокой, образующей кочки, разделенные мочегами со стоячей водой; лощадиные копыта выбили колодцы, и лошадь со всадником или с вьюком поочередно то опускает ногу в колодец, то ставит ее на кочку; имеете с этим всадник то наклоняется вперед, то откидывается назад. Из-под копыт летят брызги и жидкая грязь, которая забрасывает всадников по колено. По этой грязи я ехал целый день и только к вечеру приехал на прииск. Так как я не предупредил барона о своем приезде письмом, то приезд мой был для него совершенно неожиданным.

Он смутился и сначала не знал, как ко мне отнестись, радушно или холодно. Дело в том, что он имел скверное представление о казачьих офицерах, как грубых пьяницах и невеждах. Следовательно, надо быть осторожным. Но, с другой стороны, я был двоюродный брат его падчерицы.

Впрочем, через неделю наши отношения наладились. Он убедился, что перед ним молодой человек, действительно мечтающий об университете. На мою просьбу принять меня на службу он мне ответил: «Какую я вам могу дать службу? Начальником стана или материальным «экономом» вы не можете быть, у вас нет опыта; нарядчиком вы сами не захотите быть, ведь это значит стоять с кнутом в руках над рабочими, копающими землю в разрезе, и следить, не заснул ли кто, чтобы разбудить его ударом кнута. <…> Живите вы в моем доме до осени. Вот вам отдельная комната. Осенью же я собираюсь на родину, в Остзейский край; мне хочется повидать своих сестер. Я увезу вас в Петербург и назначу вам ежегодную стипендию». Я поблагодарил его, на даровой проезд до столицы согласился, а относительно стипендии промолчал, но про себя решил впоследствии от нее отказаться.

Кабинет барона был маленький остзейский оазис в сибирской тайге. Небольшой шкаф с книгами и в нем Риттерова «Азия», немецкие классики, Лессинг, Гете, Шиллер и др., две статуи, Венера Милосская и Венера Медицейская, бюсты Гете, Шиллера и Бетховена; ажурные работы сестер барона и другие их рукоделия и, наконец, витрина, в которой помещались произведения самого барона, тут был вылеплен целый пейзаж: немецкий замок на скале, лес на ее скатах, озеро под скалой (влепленный обломок зеркала), плавающие гуси и утомленный путник, отдыхающий на скамейке. В зале, в переднем углу, висела икона святого Онуфрия, найденная при открытии прииска в тайге. В кабинете барон был непогрешимым немцем, в зале – платил дань русскому духу.

Как бывший дерптский студент, обязанный скептически относиться к предрассудкам, он иногда позволял себе пошутить насчет Онуфрия. Когда к нему приходил управляющий с докладом о дневной добыче золота, он встречал его вопросом: «Скажите-ка, сколько нам сегодня св. Онуфрий подсыпал золота в пески?» И в то же время он постоянно наблюдал, чтобы перед Онуфрием всегда горела лампада.

Несмотря на свое таежное одиночество, барон оставался всегда культурным, как будто он жил не в тайге, а в остзейском городе. Каждый день к утреннему чаю он являлся в туго накрахмаленном воротничке и в панталонах на шелковой подкладке, подглаживаемых горничной ежедневно. Напившись чаю, он шел гулять с собакой. Сначала вверх, потом вниз по речке. И в этом, кажется, заключался весь его надзор. Все заведывание прииском было в руках управляющего. Барон не вмешивался в управление, он царствовал, а не управлял.

Прииск представлял такую картину. В средине группа жилых построек: дом золотопромышленника, контора, дом управляющего, казарма для рабочих; тут же и промывальная машина. Вверх и вниз по речке от этого центра тянулись разрезы и отвалы; это два стана, верхний и нижний; между ними пробиралась речка, не по природному руслу, потому что оно тоже было промыто на промывальной машине. Местами река была пущена по желобам; тут, собственно, пяди земной не осталось на своем прежнем месте, все переворочено, все снято и брошено лопатой на новые места. Где был вековой нанос в несколько сажень высотой, там вырыт разрез или яма в несколько сажен глубиной; где было русло, или самое глубокое место, там теперь возвышаются большие отвалы.

Картина прииска была очень похожа на дом, который только что оставили грабители: подушки и перины сброшены с кровати, ящики из письменного стола и из конторки валяются на полу; шкатулка разломана, золото и драгоценности унесены. Некоторое пространство вокруг прииска очищено от леса и усеяно оставшимися пнями; кругом всего хвойная тайга, точно дали острога.

Управляющий прииском был томский мещанин, высокий и здоровенный мужчина, с глазами навыкат, за что рабочие называли их «рачьими глазами». Рабочие не любили управляющего за его жестокость.

Осенью были пробиты шурфы и взяты из них пробы, чтобы определить богатство россыпи на нетронутых еще местах; пробы дали отличные показания, ввиду этого контингент рабочих на это лето был значительно увеличен, работало четыреста человек. С весны началась промывка вскрытых, будто бы богатых, приисков. Оказалось, что пески были в действительности вдвое беднее против осенних показаний. В толпе рабочих начались разговоры. Обвиняли управляющего, будто бы он устроил ложное показание шурфов: в них было тайно подсыпано золото перед пробой; говорили, будто он вступил в заговор с теми томскими денежными тузами, у которых кредитовался барон, чтобы дать им возможность объявить его несостоятельным и учредить над прииском «администрацию». Для рабочих стало уже в половине лета ясно, что вместо проектированных четырех пудов золота к осени будет намыто не более пуда, и барону придется распустить народ, не заплатив ему за труды. Поэтому они нашли бессмысленным продолжать работы. Они оставили разрезы, снесли к конторе кайлы и пешни и потребовали расчета.

Контора настаивала на продолжении работ; толпа начала шуметь. Гнев ее обрушился на ненавистного управляющего. Она осадила его дом. Управляющий запер двери и окна закрыл ставнями. Рабочие принесли бревно и начали разбивать двери. Тогда вышел к толпе сам барон и уговорил ее разойтись.

Жизнь на прииске замерла. Разрезы стояли пустые, они перестали кишеть народом. Полетело в Томск донесение о бунте; приехали плацдармы; кончилась история тем, что рабочих отпустили по домам. Прииск совсем обезлюдел. Осталось только несколько десятков