Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

немало крови потратил на то, чтобы обратить меня в свою веру, а Дуров в один вечер совершил со мной метаморфозу: его речи были оглушительны, потому что происходили от человека, глубоко пострадавшего от николаевского режима. Мои взгляды совершенно перевернулись не только на Николая I, но и вообще на монархизм. <…>

Другой перелом произошел в области моих планов о будущем. Как я уже говорил раньше, я считал свой выход из казачьего сословия безнадежным: я мирился с мыслью остаться навсегда казачьим офицером, но приезд П. П. Семенова подал мне надежду на возможность попасть в университет.

После отъезда Семенова со мной случился казус: я чуть было опять не очутился в Алтае, в захолустье, где мог позабыть свои планы о Петербурге. Мое канцелярское начальство сделало мне выговор за медленность моих работ, т. е. за медленную ревизию шнуровых книг: я служил в войсковом контроле. Выговор был мне сделан на бумаге; в нем было сказано, что переводом меня из строя в войсковое правление начальство хотело выдвинуть меня по службе и что на этот перевод я должен смотреть, как на награду. Я на бумаге же ответил начальству, что в награду можно давать ордена, чины, но не должности, при назначении же на должности следует соображаться со способностями чиновника: меня, плохого математика, войсковое правление назначило контрольным чиновником, этой ошибкой начальства и объясняется вялость моих работ. Мой ответ возмутил мое начальство, и оно решило отправить меня в строй. Мне пришлось бы уехать в станицы, расположенные в долинах Алтая.

Тогда моим спасителем явился полковник Слуцкий, зять генерал-губернатора Гасфорда. П. П. Семенов, уезжая из Омска, увидев в Слуцком просвещенного и доброго человека, попросил его в случае, если перевод мой в Петербург не состоится, все-таки не терять меня из виду и оказать мне покровительство, чтобы я не погиб в глуши.

Через несколько дней, после моего столкновения с начальством, Слуцкий прислал за мной своего адъютанта, а затем, по его ходатайству, вероятно, не без участия Гутковского, меня прикомандировали к штабу войск Западной Сибири для пересмотра архива, и это спасло меня от возвращения в Алтай. Я рассказал этот этюд, чтобы показать, с какой заботливостью П. П. Семенов, этот будущий государственный человек, старался сохранить для науки всякую годную, хотя и скромную рабочую силу.

С переводом из Алтая в Омск период моего «белкованья» и «соболеванья» кончился. Перемена политических убеждений, превращение в либерала и сторонника реформ, совершившееся под влиянием омских знакомств и чтения прогрессивных журналов, видоизменило мои мечты о моей будущей миссии. Мой казачий патриотизм охладел, я превратился в сибирского патриота.

Губернатор

За семь лет службы я познакомился с отрицательными сторонниками сибирской администрации, но в полку я наблюдал их в лице полкового командира Мессароша, в Омске в лице генерал-губернатора Гасфорда. В первом случае от безобразной жестокости начальника страдало только тысяч пять казаков, во втором миллионное население терпело от злоупотреблений под управлением ослепленного властью генерал-губернатора. Гасфорд отличался феноменальным затмением ума. Он на университетской скамье прошел три факультета, подобно Герцену. В его голове была масса научных фактов, богатство, не приносившее ему никакой пользы. Гутковский про него говорил: «Представьте себе огромный шкаф, наполненный трактатами по трем факультетским знаниям, который потом подняли на воздух и встряхнули так сильно, что содержание его переболталось: все книги рассыпались и их страницы перемешались. Вот это – голова Гасфорда». «Искра», сатирическая газета шестидесятых годов, немало рассказала курьезных анекдотов о Гасфорде, под вымышленным именем «Оксенкопф» (три бычачьих головы – герб Гасфорда). Он удивлял подчиненных своим самомнением и чванством. Вынув из жилетного кармана карандаш, чтобы что-то записать, он показывал этот карандаш или точнее небольшой остаток карандаша и с важностью произносил: «Вот карандаш, которым были подписаны условия мира после битвы под Германштадтом в 1848 году»[63].

Омская крепость в половине XVIII столетия стояла на самой границе государства, но в половине XIX, во время Гасфорда, граница отодвинулась на 1000 верст к югу, крепость потеряла всякое значение, а Гасфорд задумал укреплять ее, начал строить вооруженные казармы, и это не более как только за десять лет перед тем, как крепость решено было упразднить и срыть валы. Он позабавил также военных инженеров своим проектом вооруженных гумен, которыми хотел окружить городок Копал в киргизской степи, чтобы отнять у киргиз возможность убивать и грабить молотильщиков. Всего нелепее был его проект о религии средней между христианством и мусульманством, имевшей целью облегчить переход киргиз в православие. Над этим проектом особенно любил потешаться К. Д. Кавелин, который называл государственную выдумку «Высочайше утвержденной религией».

Самомнение генерала было необыкновенно; когда один ловкий чиновник, во время поездки генерала в Березов заявил ему, что самоеды и остяки в восторге от его благодеяний, желают поставить и приказал секретарю приготовить доклад в Петербург, и только в Омске нашлись более умные советники, которые объяснили генералу, что как будто бы не особенно ловко хлопотать при жизни о своем памятнике. <…> Когда Гасфорда сменили, он, если верить Чокану Валиханову, о своем преемнике генерале Дюгамеле[64] выразился: «Ему там уже нечего делать. Я все покончил». Генерал был убежден, что он ввел в крае порядок, что больше уже улучшений не требуется, что злоупотребления сделались невозможными и край благоденствует.

А между тем в то время, когда генерал, как дитя, тешился германштадтским карандашом, когда он в самом деле верил, что остяки и самоеды в восторге от его управления, в крае происходила дикая вакханалия произвола подчиненных ему властей. Все должности были оценены и продавались за определенную сумму; львиная часть этих поборов доставалась советнику главного правления Почекунину[65], в которого Гасфорд особенно верил. Взятки брались откровенно: мелкие власти, зная, что им все пройдет безнаказанно, чинили безобразия; все это делалось у всех на виду, все знали, но ничего не знал об этом ученый генерал-губернатор.

Истинное положение дел в Западной Сибири начало открываться только после того, как назначили в Тобольск губернатором Арцимовича[66], зятя сенатора Жемчужникова[67]. Арцимович нашел в губернии самое разнузданное чиновничество; он довел это до сведения Гасфорда и просил о смене преступных чиновников, но обвиненные Арцимовичем нашли защиту в советниках главного управления, которыми они были поставлены на места, конечно, за деньги. Началась борьба между Арцимовичем и Гасфордом. Арцимович разоблачал омских советников, Гасфорд никак не мог согласиться, что он в течение нескольких лет ошибался, и мерзавцев считал честными людьми. Он взял своих советников под свою защиту.

Законодатель, создавший сибирское уложение, учреждавший при