Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

у него была потребность ласкать кого-нибудь и любить. Кто-то принес ему в подарок живого соболя, и он держал его в своей квартире. Соболь привык к нему, ел из его рук, и, когда полковник, сидя в кресле, читал книгу, соболь спал в шубе за его спиной.

Нечего и говорить, что дни мои потекли в его полку совершенно иначе, чем у Мессароша. Сначала я жил в станице Антоньевской, где была полковая квартира, где жил сам Романовский. Часто обедал у него и беседовал с ним о событиях севастопольской кампании. Потом он дал под мою команду сотню, которая состояла из [казаков] двух станиц: Чарышской и Тулатинской. Я должен был из станицы Антоньевской переехать в Чарышскую.

П. Н. Иванов, который помог мне перебраться в Алтай, дал мне письмо к своему дяде, простому казаку, жившему в Чарышской станице и имевшему тут свой дом. Отец П. Н. Иванова, Никифор Иванович, дослужился до чинов, до которых редко дослуживались в нашем сибирском казачьем войске. Он, кажется, был полковник и занимал должность полкового командира. В то время его уже не было в живых. У Никифора Иванова был брат, который ни до какого чина не дослужился и остался простым казаком. К нему-то и дал мне письмо П. Н. Иванов. Это письмо я передал ему еще тогда, когда ехал из Усть-Каменогорска в ст. Антоньевскую. Жизнь в Чарышской станице поставила меня близко и к алтайской природе, и к населению казачьих станиц в Алтае.

Алтай привел меня в восхищение. Я сразу полюбил его. Он очаровал меня картинами своей природы. Мне пришлось первое знакомство с ним заводить ранней весной. Высокие участки дороги еще не очистились от снега, и приходилось перекладываться в сани. В других местах я ехал в тележке, среди пространств, сплошь покрытых коврами из цветущих растений. Так как я ранее никогда еще не видел такого богатства цветов, то меня то и дело тянуло из тележки на землю к этим цветам. Но это удовольствие было сопряжено с огорчениями.

Часто с неба лил дождь, иногда даже ливень. К растениям нельзя было прикоснуться: все они были покрыты дождевыми каплями, и чуть тронешь цветы, они обливают ваши колена, как из ковша. С одной стороны, вам угрожает потоп, вы едете мокрый с головы до ног, и отбивает охоту вторгаться в этот цветущий мир, а с другой – невозможно удержаться от этого соблазна.

Цветы рассыпаны на всем видимом пространстве с царской расточительностью. Как будто природа празднует какой-то юбилей, сыплет полными корзинами и хочет сплошь забросать юбиляра цветами. Несмотря на неприятное чувство, вызываемое мелкими, холодными струйками, пробирающимися за воротник и текущими по телу, радостное чувство все-таки не оставляет измокшего человека. Цветущий Алтай в эту раннюю весеннюю пору похож на ребенка, который расплакался, получив отказ в исполнение какого-нибудь желания, но он не может долго сердиться и при первой же ласке мамы или няни улыбается, сверкая глазами, хотя по щекам еще катятся слезы. <…>

Очень мне понравилось население Алтая, вернее сказать, казаки 9-го полка. О контрасте, который они представляют сравнительно с казаками семипалатинскими и ямышевскими, мне уже говорил П. Н. Иванов. Последние живут по соседству с киргизами; многие станицы на Иртыше совсем тогда не занимались хлебопашеством, и главным их занятием была торговля с киргизами, у которых они скупали для перепродажи скот, шкуры, меха и войлок. Все они хорошо говорили по-киргизски, были юркими торгашами, исповедывали культ гроша и пятака и франтили по-киргизски. Другого характера были казаки бийской линии, станицы которых расположены в долинах Алтая. Эти были солидными земледельцами, вообще хорошими сельскими хозяевами. На Иртыше казаки славились большими конскими табунами, алтайские – пасеками в несколько сот колодок. Здесь знающих киргизский язык совсем не было, и не было заметно никаких международных уступок. Ямышевский казак со спокойной совестью «погaнил» свои уста кобыльим молоком и кониной, чего алтайский казак никак допустить не мог.

Население алтайских станиц мне показалось гораздо добродушнее и ласковее и менее стяжательно, чем иртышские казаки. У здешних жителей не замечалось никакой хитрости или плутоватости; радушие их приводило в восторг. Они принимали меня в своих домах как родственника, хотя я должен был казаться им довольно чуждым, потому что вырос в степях. Они меня как будто хотели закормить; смотрели на меня такими глазами, как будто вот сейчас начнут упрашивать, чтобы я остался жить в их станице. Больших богачей между ними не было, таких, которые равнялись бы с иртышскими богачами, но все жили в довольстве и, казалось, были счастливы. Особенно были приветливы и доверчивы женщины. Они меня посвящали в свои семейные дела, рассказывали о своих родственных связях, и если впереди, по дороге мне предстояло проезжать через станицу, в которой есть дом, находящийся с ними в родстве, то они пересылали со мной своим родственницам мотки ниток. <…>

У казаков того времени отношения между офицерами и простыми казаками были патриархальные. У них не могло установиться такой субординации, как в армии; жили они в своеобразных порядках. Офицеры выходили из той же казачьей среды и были связаны родством с простыми казаками. Наблюдались такие отношения: дядя – простой казак, а племянник – есаул, дядя, племяннику говорит – «ты», а племянник дяде-казаку – «вы».

В доме Иванова меня приняли очень дружелюбно, как родного. Старик всегда говорил мне «ты», а я ему – «вы». Когда я получил командование сотней и приехал в Чарышскую станицу, я остановился у Ивановых, как в знакомом доме. Прожив несколько дней, я приказал вахмистру подыскать мне квартиру, но старик Иванов не выпустил меня из своего дома. «Зачем это? – сказал он мне. – Разве я не в состоянии прокормить тебя?» Так я и прожил у него более года на положении сына. Я занимал чистенькую, самую лучшую комнату в доме. Я думаю, это делалось не из каких-нибудь корыстных видов. Был такой случай: строевые казаки просили меня, чтобы я их на несколько дней освободил от ученья в манеже и дал им время порыбачить. Вернувшись с рыбной ловли, они мне принесли в подарок большого тальменя [таймень], в благодарность за отпуск. Это была взятка; я стал отказываться, но казаки обиделись. Тогда я пошел к Пелагее Ивановне и сказал ей, чтобы она взяла тальменя. Вскоре ко мне приходит старик Иванов, возмущенный, и говорит: «Что это они, с ума, что ли, сошли? Разве у меня не хватит моего достатка? Что я, обеднел, что ли?» И тальмень был возвращен рыболовам.

Старик Иванов