Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Розги

Мой полковой командир Мессарош вытребовал меня из Копала в Семипалатинск; он назначил меня на должность полкового казначея. Я возмущался жестоким обращением Мессароша с казаками, но еще недостаточно собрался с духом, чтобы сразу заявить свой протест. Я дал себе слово в течение целого года избегать всякого конфликта; мало того, я решился поступить в тон своему начальнику, сделаться похожим на злого полковника, по крайней мере проявить на службе строгость. Таким образом, началась моя деморализация. Под моим начальством находились полковые мастерские. Один слесарь, человек почтенных лет, семейный, страдал запоем и постоянно пропивал деньги, так что жена замучилась с ним. Она пришла ко мне и просила принять какие-нибудь меры, чтобы он не пьянствовал.

Мне не было тогда еще и 20-ти лет, у меня не было никакого житейского опыта, школьный багаж был невелик, так что я нисколько не поднимался над воззрениями этой простой женщины; конечно, под мерами, которые я должен был принять, она разумела розги; я тоже не мог придумать ничего другого. И вот я должен был смотреть на лежащее передо мной обнаженное тело почтенного слесаря, на висках которого уже пробилась седина, слышать взвизгивания розг в воздухе, в уме отсчитывать 25 ударов, которые я ему назначил (почему 25, неизвестно), и мучиться нетерпением, скоро ли эта процедура окончится. В обстановке тех взглядов, над которыми я тогда не мог подняться, я думал, что делаю хорошее дело; я налаживаю семейную жизнь жены слесаря. Надо было, чтобы прошло много лет и круто изменить окружающую меня среду, чтобы я мог понять, как это ненормально – молодой человек, не достигший 20 лет, имеет право оскорблять достоинство человека, дожившего до седин.

В другом случае пострадал от меня писарь полковой канцелярии, приставленный к казначейским делам и потому непосредственно подчиненный мне. Он сделал какое-то преступление против дисциплины, не исполнил какого-то моего приказания, в чем я увидел не забывчивость или небрежность, а явное неуважение к своему начальнику. Я назначил ему 100 розог. Очевидно, я тогда размышлял так: преступление слесаря, который пропивал деньги, предназначенные на хлеб и молоко маленьким детям, было не важно, от него страдали частные интересы, но неуважение к начальству затрагивает интересы государства; оно колеблет основы, на которых зиждется вся государственная машина. На этот раз мне еще было мучительнее дождаться конца экзекуции, истязуемый кричал, а я упрямо хотел выдержать характер и изобразить из себя маленького Мессароша. Невыносимое ожидание, когда все это кончится, в высшей степени волновало меня. Чувство, которое в тот момент меня потрясло, было похоже на садизм, и, когда все кончилось, я выскочил из кордегардии, в которой производилась экзекуция, как из душного погреба на вольный свет. Этими двумя случаями и ограничилась, к моему счастью, моя практика в таком роде. <…>

В это время севастопольская кампания приходила к кoнцy[48], и русское общество с усиленным вниманием следило за газетами. До этого времени я читал только толстые журналы и газет не брал в руки. Но судьба Севастополя заставила меня читать их. Мы, провинциалы, не могли вычитать из газет о грозящей катастрофе задолго до ее наступления. Мы продолжали верить до конца в непобедимость армии императора Николая.

Вдруг читаем в газете краткое сообщение: «Севастопольские верки страдают»[49]. Эти слова произвели впечатление, как будто из англо-французского лагеря прилетела бомба в тот самый кабинет, в котором мы читали газету. Все старые несчастья русской армии были уже позабыты; казалось, что претерпенные поражения могли случиться только при прежних несовершенных порядках и что империя Николая I обеспечена от внешних ударов и крушений. Вдруг «верки страдают!» Это было национальное оскорбление.

Я слышал, в Семипалатинске рассказывали, что приказчики на городском базаре, сидя у своих лавок и читая газету с этим известием, плакали. Я тоже был угнетен.

Вслед за этим Мессарош позволил мне съездить в отпуск повидаться с отцом, который служил в то время приказчиком на золотом прииске купца Горохова. В Усть-Каменогорске я узнал из газет о смерти императора Николая. Это вызвало во мне такое отчаяние, что я заплакал. Преподаватель истории в кадетском корпусе внушил нам глубокое уважение к Петру I, но, вместе с другими моими товарищами, я никого так не любил из русских государей, как Николая I. Мы были в него влюблены, как Николай Ростов в романе «Война и мир» – в Александра I.

Что будет теперь с Россией – тревожно мы спрашивали себя. Как будто какой-то могущественный хищник насел на нее, как на беззащитную жертву, и хочет своими железными когтями разорвать ее на части. Только такой опытный вождь, как Николай, который до сего времени водил русскую армию от победы к победе и довел Россию до такого могущества, что голос русской дипломатии торжествовал на конгрессе европейских держав, мы думали, мог спасти наше отечество. Но безжалостная, несправедливая к нам судьба положила конец дням нашего вождя и передала дело, которое он должен был совершить, в руки молодого и незрелого, как мы наивно думали, его преемника.

Алтай

Когда я поссорился с Мессарошем и он обратился к атаману с просьбой перевести меня в другой полк, адъютант атамана Панков, тот самый, который оказывал мне и раньше покровительство, назначил меня в состав семиреченской военной экспедиции, и на этот раз оказал мне протекцию; он принял меры, чтобы я был переведен в 9-й полк, станицы которого расположены в долинах Алтая по линии от Усть-Каменогорска до Бийска. Об этом переводе я просил Панкова в письме, которое написал ему по совету Павла Никифоровича Иванова, бригадного командира. 9-м полком командовал полковник Романовский. Это был малоросс, большой добряк. Вот почему Иванов и рекомендовал мне этот перевод.

Романовский походил на помещика с патриархальными нравами, он смотрел на подвластных ему казаков, как на своих детей и простирал свою любовь, как на людей, так и на животных. В жаркие летние дни он любил призывать музыкантскую команду к себе на двор, после того, как музыканты кончат свои упражнения на трубах, и угощал их ботвиньей. На дворе ставился стол, покрытый скатертью, и появлялась миска с квасом; полковник засучивал рукава, сам крошил овощь и приготовлял ботвинью. Конечно, было бы симпатичнее, если бы полковник понимал свою задачу шире и кормил бы ботвиньей весь полк, а не одну музыкантскую команду. Несмотря на такое соображение, нельзя не помянуть добром любвеобильного полковника. Эти ботвиньи были дань инстинкту: