Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Когда прошла зима и подошвы гор очистились от снега, появились цветы и зацвели яблони. Перемышльский снова перевел отряд на то место на р. Алматы, где он стоял осенью предыдущего года. Он избрал это место для постройки укрепления, которому потом Гасфорд дал имя «Верное»; еще позже этот пункт был переименован в г. Верный. Солдаты устроили в ущелье р. Алматы плотбище и начали рубить лес для построек, которых мне, однако, не довелось увидеть, так что и теперь у меня представление о Верном того времени не связано с видом русских домов. В моей памяти рисуется долина, по которой разбросаны только юрты. Моя юрта была, поставлена под тенью какого-то большого дерева, вероятно, клена с трехлопастными листьями. Подле юрты вечно журчал арык, прятавшийся в густой заросли какого-то губоцветного, издававшего сильный аромат растения (Lophathus chinensis). Впоследствии я это растение нашел в южной подошве Тянь-Шаня, в меридиане Хами, у китайского пикета Нань-шань-коу, и там им были густо засеяны берега арыка. Как я обрадовался тогда этому моему старому знакомцу, с которым я встретился через 23 года!

«Война! Война!»

Наша вторая стоянка на р. Алматы омрачилась набегами киргизских шалунов. Каждую ночь поднималась тревога в казачьем табуне. Киргизы, чтобы угнать чужой табун, поступают так. Несколько всадников, с криком «ай-гай!», проносится через табун; табун бросается вслед за ними. Казаки, чтобы удержать лошадей, делают один или два выстрела из ружья, и табун останавливается. Чуть не каждую ночь тревога поднимала нас с постели. Раздавались крики «ай-гай!», выстрелы, бил барабан; шум надеваемой амуниции, около пушек загорались фитиля. Вскоре сделалось известным в отряде, что шалили люди, которых насылал Тоучубек из долины Чу. Смелость наших противников дошла до того, что однажды вечером, когда в нашем стане еще никто не спал, смельчаки унесли весь ужин из кухни полковника Перемышльского.

Пикетам, расставленным на ночь вокруг отряда, удалось наконец переловить целую компанию молодых людей. Перемышльский приказал наказать их розгами, а одного приговорить к расстрелянию. Я зашел в юрту Бардашова, чтобы не переживать эти жуткие минуты в одиночестве в своей юрте. Вдруг мы услышали крик толпы и топот копыт. Мы выскочили из юрты и увидели на степи убегающего молодого нагого киргиза и скачущих за ним казаков. Беглеца поймали, вернули к месту казни и расстреляли. Хотя я снова ушел в юрту и картины казни не видел, но в течение всей своей жизни испытывал угрызения совести, как будто и я участвовал в этом убийстве.

У меня о Перемышльском, сохранилось самое приятное воспоминание, как о гуманном начальнике, и если он решился казнить киргизского джигита, то, мне кажется, он очень боялся, как бы дерзости джигитов не разрослись до невозможного.

По-видимому, он получал через своих агентов сведения о замыслах в ауле Тоучубека. Он решился предупредить набег этого батыра на наш стан. Перемышльский взял с собой сотню казаков и ракетную батарею и отправился в долину р. Чу. В состав этого отряда попал и я. Булек снабдил отряд опытными вожаками, в числе которых был воинственный сарт Бек-таир. Шли мы только ночами, а спали днем. Для этих остановок киргизские вожаки выбирали глубокие овраги, в которых наш отряд превосходно укрывался от посторонних глаз. На переход от р. Алматы до хребта, отделяющего долину Или от долины р. Чу, мы употребили пять ночей. Как только закатится солнце, мы садились на лошадей, сон под солнечными лучами нас не удовлетворял вполне, и мы дремали на своих седлах; не замечаешь, как погрузишься в сон; но чувствуешь, что голова клонится вниз, и только когда она упадет чересчур низко, очнешься и сделаешь усилие, чтобы сохранить равновесие. Так мы все спали, сидя верхом на лошадях, но никто из нас не упал с седла. На лошадей этот перевернутый наизнанку порядок жизни подействовал тяжело; многие из них устали и могли дойти только до хребта.

Нам оставалась последняя ночь. Только что закатилось солнце. Перемышльский собрал казаков в кучу и сказал им речь. Он сказал, что задача нашего отряда наказать Тоучубека за его враждебные действия против русских; напавши на аул противника, казаки должны захватить все его табуны и стада и взять в плен его самого и его домочадцев, но людей не убивать и не оскорблять женщин: тех же, кто будет противиться, вязать по рукам и ногам. Я был настроен воинственно. Живя близко к казакам, часто в одной юрте, я очень сжился с ними, усвоил их взгляды. Им не нравилось желание Перемышльского ограничить их удаль, и они между собой высказывались против его гуманных намерений.

Мне было тогда только 17 лет. Казачья толпа вполне подчинила мой молодой ум своему авторитету. Когда Перемышльский вышел из казачьей толпы, я занял его место и сказал: «Нет, мы послушаемся только собственного голоса, – будем рубить и колоть». Вероятно, Перемышльскому сделались известны мои слова, но он был великодушен, и мой мальчишеский задор прошел для меня безнаказанно. Начальник отряда распорядился только ареной, на которой я мог бы обнаружить свои военные доблести.

Подойдя к подошве хребта, когда время приближалось к рассвету, Перемышльский отделил от отряда десять человек и приказал мне остаться с ними под хребтом, а сам с остальными казаками на рысях ушел вперед на вершину хребта. Моя строптивость, увлекавшая меня к неповиновению начальству, продолжалась. Он наказал меня, не пустил в аул Тоучубека, а я все-таки пошел в гору. Впрочем, оказалось, что я хорошо сделал. Подвигаясь вперед следом за ушедшим отрядом, я беспрестанно стал находить отставших от товарищей казаков вследствие усталости их лошадей. Утомленные ночным переходом, лошади совсем не могли двигаться вперед, падали и в судорогах на моих глазах умирали. Я должен был подбирать спешившихся казаков. В это время уже взошло солнце, мы вошли в ущелье, по скатам которого паслись киргизские табуны. Казаки начали ловить себе свежих лошадей, и вскоре мой весь отряд двинулся вперед с новыми силами. Когда я взобрался на гребень хребта, то под моим начальством оказалось уже полсотни казаков, т. е. половина всего отряда Перемышльского. Порядка в моем отряде не было никакого. Каждый казак действовал по собственной инициативе.

Большинство, впрочем, ехало толпой вокруг меня, но некоторые гарцовали по сторонам, взъезжая на возвышенности, с которых можно было бы увидеть, где находится отряд Перемышльского. В это время мне доложили,