Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Почему-то Перемышльский не потребовал моего немедленного возвращения в Верный, и я остался в Копале до зимы, очутившись в распоряжении начальника копальского отряда полковника Абакумова[45]. Это был один из интересных казачьих офицеров; между прочим, он стрелял мелких птиц, приготовлял шкурки и отправлял в Академию наук. Впоследствии списком этих птиц, полученным от Академии, воспользовался Чокан Валиханов: печатая в изданиях географического общества отчет о своей поездке в Джунгарию, он включил в этот отчет список птиц, добытых Абакумовым.

В Копале я нашел своего товарища по корпусу артиллерийского офицера Любимова; кроме того, сюда выехал и Лаптев. Таким образом, у нас составился кружок бывших кадет. Копальские дни памятны для меня тем, что здесь я впервые познакомился с русской журналистикой, вернее сказать – с журналом «Современник». Правда, «Современник» мне удавалось видеть еще в Верном; его выписывал, как я уже сказал, Перемышльский. В Верном я прочел «Асю» Тургенева, «Детство и отрочество» Толстого. Тогда в Копале в моих руках очутилась большая коллекция книжек этого журнала. В этих книжках были помещены тургеневские «Записки охотника», я прочел «Хорь и Калиныч», «Певцы», «Бежин луг», «Малиновая вода» и др. Я вижу личное счастье в том обстоятельстве, что мне пришлось читать эти прелестные вещи в обстановке южной семиреченской природы. В тех же книжках меня увлекала большая статья Кавелина[46], рецензия на «Быт русского народа» <…>. Если Кавелин не первый возбудил во мне интерес к русской этнографии, то он в значительной мере укрепил мою любовь к занятию этим предметом.

Кульджа

Через руки Абакумова присылалось жалованье русскому консулу в Кульдже. Оно доставлялось в виде четырехгранных слитков серебра величиной с печатку туалетного мыла. Абакумов отправлял это серебро в Кульджу с одним из казачьих офицеров, находившихся в его распоряжении, но копальские офицеры, имевшие здесь свои дома и хозяйства, неохотно исполняли это поручение. Я предложил свои услуги, и Абакумов принял мое предложение. Таким образом, я расширил еще немного свои географические познания. Два лета, проведенные мной в семиреченском крае, познакомили меня с природой центрально-азиатских степей, с панорамами снежных хребтов, с кочующими фронтами киргизских аулов, теперь являлась надежда увидеть жизнь, кипевшую в большом китайском городе.

Нас поехало четверо: два казака, я и примкнувший к нам купец, имевший дела в Кульдже. До Кульджи мы ехали девять дней, на сменных лошадях, которых брали в киргизских табунах. Это было в декабре месяце. Утром, поймав и оседлав лошадей, ехали весь день до сумерок, в сопровождении одного или двух киргизских пастухов, а в сумерки искали ночлега или в киргизском ауле, или в «коше» пастухов, пасущих табуны на отгоне. Киргизы, наши спутники, обнаружили большую опытность отыскивать ночлеги. По-видимому, впереди ничего не видно, кроме снегов, покрывающих долины и горы. Но проводники намечают верный курс на какое-нибудь ущелье, они чувствуют, что из него пахнет дымом; приблизившись на более близкое расстояние, киргиз начинает выть по-волчьи, из ущелья раздается лай собак, и через полчаса мы сидим в коше у горящего костра.

Из дорожных картин в моей памяти осталось две. Между хребтами Сары-Нокой и Алтын-Имель вдоль дна долины проходит хребет второстепенной высоты. Дорога лежит по гребню этого хребта. Нам пришлось ехать по этому гребню уже после заката солнца, когда в аулах зажигались огни; мы увидели великолепную иллюминацию и в Сары-Нокое, и в Алтын-Имеле. На том и на другом хребтах в полугоре, т. е. на уровне, в котором мы ехали, появились огни, убедившие нас, что во многих ущельях стоят киргизские аулы. Мы ехали между двумя иллюминациями до самого ночлега.

Другая картина. Мы ночевали в бедном пастушеском коше, в одном из западных ущелий Алтын-Имеля. Вставши рано утром, мы выехали из ущелья, повернули сначала на юг, вдоль хребта, и вскоре сделали еще поворот на восток и начали подниматься по соседнему ущелью. Это был самый удобный перевал через хребет Алтын-Имель. Вскоре мы увидели впереди, у самой дороги, курган, или кучу насыпанных камней, в которую были воткнуты шесты, увешанные тряпочками и пучками волос. Это было «обо», какие обычно ставятся в Монголии на вершинах перевалов. Как только мы поравнялись с обо, перед нами открылся просторный вид на страну, лежащую по другую сторону хребта Алтын-Имеля. Меня поразила разница между двумя картинами по западную и восточную сторону хребта, между той картиной, которая оставалась за нашей спиной, и той, которую мы видели впереди себя. Сзади лежала равнина, сплошь покрытая глубоким снегом; впереди, от подошвы Алтын-Имеля, расстилалась другая равнина, которая имела желтоватый вид, потому что посохшая на ней трава была плохо прикрыта снегом. За этой желтеющей равниной виднелась горная гряда, протянувшаяся параллельно Алтын-Имелю и уступающая ему в высоте; что за ней далее, – трудно было разобрать, тянется ли там другая такая гора, или непосредственно за ней находится горизонт, над которым по небу протянулись слоистые облака, принимаемые за горные гряды. Когда мы спустились к подошве перевала, солнце стало нас так припекать, что я должен был спустить шубу со своих плеч. Над нашими головами пел песни паривший в воздухе жаворонок. Контраст между холодной западной стороной Алтын-Имеля и теплой и бесснежной восточной был так велик, что нам казалось, будто мы въехали вдруг в совершенно другой мир: сзади осталась холодная Сибирь, а мы очутились в стране тепла и света. Мне представилось, что с Алтын-Имельского перевала в этих смутных неразборчивых полосах на горизонте, – то ли это гряды, то ли облака, – я вижу всю поверхность Китайской империи, вплоть до Тихого океана. Конечно, я знал, что если бы вздумал проверить это ощущение, я испытал бы страшное разочарование, так как между Алтын-Имелем и культурным Китаем лежит несколько тысяч верст монгольской пустыни, более таинственной, чем пустыня киргизской степи.

Здание русского консульства в Кульдже было построено на расстоянии около четверти версты от города. Оно было в китайском стиле, с завернутыми вверх краями крыши. Чтобы попасть в дом консула, нужно было предварительно пройти три пустых двора: так строятся дома китайских мандаринов. На третьем, т. е. самом заднем дворе, вместе с домом консула, было еще несколько флигелей, где помещались квартиры для секретаря консула, для приезжающих на время русских купцов и пр. Меня поместили в комнату рядом с квартирой секретаря, мне пришлось прожить здесь около недели в ожидании, пока секретарь приготовит почту для отправления в Россию. Каждое утро консул заходил в канцелярию посмотреть на работу секретаря. Сделав ему несколько указаний, он заходил в мою комнату и подолгу беседовал