Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

что два казака отъехали далеко в сторону, окружены киргизами и увезены в плен. Один старый казак подъехал ко мне и сказал: «Это непорядок. Нужно поставить казаков в строй». Я скомандовал: «Стройся!» и повел колонну вперед. В это время мне донесли, что полковник Перемышльский, разграбив аул Тоучубека, стоявший на равнине реки Чу, вновь поднялся на хребет с захваченным табуном и уже спускается на восточную сторону хребта по ущелью, лежащему рядом с тем, по которому мы поднялись. Я собрал отставших от отряда казаков на всем пути от подошвы до гребня хребта. Некоторые из них присоединились ко мне на самой вершине, и если бы я не пошел на хребет, а остался у его подошвы, то я не знаю, удалось ли бы им присоединиться к отряду.

Выбравшись на гребень, мы начали спускаться по тому же ущелью, по которому шел Перемышльский, и скоро, его нагнали. Казаки рассказали мне историю нападения на аул Тоучубека. Русский отряд подошел к аулу, когда люди в нем еще спали. Тоучубек вскочил с постели, бросился к лошади и ускакал. Захватить ни его, ни его жен не удалось. Успели захватить только младшего сына Тоучубека с женами; старшего сына в ауле в это время не оказалось. Захватили конский табун Тоучубека, до 700 голов и огромное стадо баранов; так как последние задержали бы ход отряда, то их бросили на месте и погнали с собой только лошадей.

Огорченный тем, что мне не довелось доехать до аула Тоучубека, принять участие в его разгроме и проявить свою храбрость, я, чтобы отстранить от себя нарекания в трусости, догнав отряд Перемышльского, поехал в его хвосте, сам себя сделав начальником арьергарда. На горах, сжимающих ущелье, виднелись фигуры киргиз, прятавшихся за кусты и камни. Они спускали на нас камни с гор, но это нам не угрожало особенной опасностью. Казаки зорко следили за горами, и, когда замечали, что камень сдвинулся с места, раздавались крики: «Берегись, камень!» Тогда мы все поднимали глаза кверху и или задерживали или ускоряли ход своих лошадей, чтобы пропустить камень или впереди или сзади лошади. У некоторых из киргиз были и ружья, из которых они стреляли по отряду. Одна пуля пролетела над моей головой, и я слышал ее свист. Один казак спешился и выстрелил по киргизу, пробиравшемуся по косогору; труп убитого скатился к подошве горы.

Выйдя из ущелья в илийскую равнину, пошли вдоль подошвы Тянь-Шаня на восток к стоянке на р. Алматы. Теперь мы шли днем, а ночью спали, но так же, как и в передний путь, спали под открытым небом на голой земле. Табун ставили в середине отряда, а казаки и офицеры располагались вокруг. Каждый казак держал свою лошадь в поводу на длинном аркане, чтобы она имела достаточно места щипать траву. В случае тревоги отряд вмиг мог окониться.

Вот нам уже оставался один день до р. Алматы. Чем ближе к Алмате, тем ближе к дороге подходят с правой руки горы Тянь-Шань. День был солнечный и жаркий, как и во все время нашего похода. Уже немного оставалось нам до нашего дома – вдруг вдоль нашей колонны, от ее головы до хвоста, бешено проскакал киргиз с криком: «Джау! джау!» (Война! война!). Сейчас же разъяснилось, что киргизы, принадлежавшие к нашему отряду и ехавшие впереди него, встретили двух киргиз, в которых они узнали тоучубековцев. В то время, как мы чебарили, т. е. громили аул Тоучубека, его старший сын с компанией джигитов был с визитом в нашем отряде. Они напали на казаков, находившихся на сенокосе и косивших траву. Русские бросились к ружьям, но не всем удалось добежать до балаганов, и четверых убили.

Совершив это дело, сын Тоучубека со своей компанией поехал домой по той же дороге, по которой ехал вперед, не подозревая, что встретится с нами. Наткнувшись на наших передовых киргиз, он бросился в горы.

Перемышльский вызвал охотников догнать шайку тоучубековцев. На этот вызов выехало человек десять, в том числе сарт Бек-таир, пристроившийся к нашему отряду еще на берегах р. Алматы. Присоединился к этой кучке и я. Мы скоро доскакали до входа в ущелье, но дальше пришлось ехать, поднимаясь на крутую гору по правому боку ущелья. Сын Тоучубека со своими джигитами в это время был уже в вершине ущелья и огибал его горловину. Его компания ехала шагом, да и мы не могли заставить своих лошадей идти быстрее. Казаки растянулись по косогору: впереди всех ехал Бек-таир, потому, что под ним была лошадь лучше, чем под остальными. Моя оказалась, самой бессильной, и я остался позади всех. Бек-таир кричал сыну Тоучубека: «Подожди! Дай мне догнать тебя». Но тот не принял этого приглашения. Один казак выстрелил по удалявшимся джигитам и убил одну лошадь, так что один джигит пошел пешком. Это, конечно, задерживало их бегство. Но вскоре они стали спускаться в какой-то овраг и скрылись, от наших глаз. Мы вернулись к отряду.

Подъезжая к р. Алматы, в версте или нескольких от нее, у самой дороги, мы увидели четыре шеста, воткнутых в землю, и на них четыре казачьих головы. Дело рук тоучубековских джигитов.

Спустя некоторое время Тоучубек прислал к Перемышльскому послов с мирными предложениями. Он обещал прекратить свои враждебные действия против русских и возвратил невредимыми захваченных его джигитами двух казаков, а Перемышльский освободил из плена его младшего сына с женами.

Вскоре меня отправили в Копал проводить гурт ротных быков, у которых разболелись копыта. В это время на меня была возложена неприятная обязанность – проконвоировать до Копала одного солдата, отданного под суд; днем он шел свободно, а на ночь казаки связывали его веревками, и каждый вечер я должен был осматривать, прочны ли веревки.

Так я и расстался с Верным до начала в нем какой бы то ни было оседлости. Когда я уезжал из него, никакой постройки в нем еще не было начато. Так и в настоящее время у меня с именем Верный соединено представление, как о широкой рытвине, по которой течет р. Алматы, между двумя грядами валунных отложений, по которой рассеяно только несколько юрт, поставленных под тенью яблонь новых деревьев, сказать другими словами, – как о прекрасной и теплой пустыне. На пути в Копал, на перевозе через р. Илю, я простился со своим товарищем Александром Лаптевым, о котором я говорил выше, в рассказе о кадетской жизни. На перевозе там же еще не было никакой постройки. Лаптев со своими казаками перезимовал в бараке, сооруженном