Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

был в свое время трудолюбивый сельский хозяин и соболевщик. Летом он работал на пашне и на сенокосе, а зимой уходил на белки ловить соболей куемками (ловушка) и оставался там более месяца. В то время, когда я у него жил, он был уже стар и давно отказался от соболевания. Лето он проводил на пасеке (у него было несколько сот колодок), а зимой сидел на печке без дела. Во время осенней страды, он вспоминал старину и вместе с другими выезжал на пашню или на сенокос и в течение дня жал или косил, а вечером, вернувшись в дом, говорил: «Слава богу, на свой пай наработал. Зимой буду есть собственный кусок хлеба, никто меня не упрекнет».

Я часто садился на печь с ним рядом и слушал его рассказы о соболином промысле. Для этого промысла соболевщики соединялись по три человека. Район соболиного промысла находился на белках, верстах в 100 от жилых помещений, вблизи верхней окраины лесов. Артель, выбрав себе долину для своей охоты, заходила туда летом, чтобы построить звероловную избушку. Строили ее так, чтобы небольшой горный ручей протекал внутри избушки. Для промысла к этой избушке отправлялись уже зимой, по глубокому снегу, на лыжах. Припасы: муку, соль, чай, лук и масло тащили на шкуре. Они находили избушку, занесенную снегом в несколько аршин глубиной. Чтобы войти в эту избушку, они против дверей вырывали глубокий колодец и ставили в него бревно с зарубками вместо ступеней. По этому бревну они спускались и выходили. Избушка строилась без окон. Для хранения запасов на деревьях вне избушки устраивались полати на высоте выше человеческого роста. Куемки расставлялись от избушки направо и налево, так что из них образовывался фронт! с избушкой в средине. Когда куемки расставлены, каждый день два товарища выходили из избушки, и один товарищ шел осматривать куемки, не попал ли соболь, в одну сторону, и другой – в другую, а третий товарищ оставался в избушке кашеваром. Через неделю кашевар сменялся. Запаса мяса соболевщики с собой из деревни не брали, рассчитывая добывать его охотой на маралов. Это была романтическая жизнь. В течение целого дня соболевщик оставался наедине с природой, ходил ли он вдоль ряда куемок или возился в избушке у костра, он был все это время вдали от семейных дрязг, от домашних работ и от свары с соседями. Рассказы моего собеседника на печи дали мне материал для статьи «Полгода в Алтае», которую я впоследствии, когда поехал в университет, вывез в Петербург и напечатал в журнале «Русское слово»[50].

Старый соболевщик с большим увлечением рассказывал мне про эти экскурсии на белки. Очевидно, это были самые лучшие воспоминания в его жизни. Он меня уверял, что, когда приближалось время выходить на промысел, его всегда охватывало нетерпение; хотелось бы птицей перенестись на белки к звероловной избушке. Я своим молодым незрелым пером не сумел передать всю поэзию, которая чувствовалась в рассказах старого соболевщика, его экзальтацию промыслом.

За эти два – три года моей службы я познакомился с двумя типами казаков, с типом алтайского казака и иртышского. Это было мое первое знакомство с простым народом. С иртышским казаком я познакомился у походного костра или в казачьем табуне, когда мне приходилось проводить недели в одной юрте с казаками-табунцами, спать рядом с ними на тоненьком войлочке, как и они, ждать у костра, когда сварится каша, и слушать сказочника, который рассказывает про царь-девицу. В русском народе, вне казачьего мира, тип иртышского казака ближе всего подойдет к мещанскому сословию, алтайский казак больше похож на жителя деревни. В жизнь алтайского казака я вошел глубже. Я провел полгода в семье старика в качестве его домочадца, наравне с другими домочадцами подчиняясь его авторитету. Я чувствовал себя на положении его сына, и хотя я от него ни разу не слышал выговора, но думаю, что он чувствовал себя всегда вправе делать мне выговоры. Патриархальный мир, который меня окружал в Алтае, демократизировал меня до глубины души. Панков, адъютант атамана, продолжая покровительствовать мне, чтобы выдвинуть меня на глаза начальства, устроил мне перевод в Омск.

Меня назначили в контрольное отделение войскового правления; служба моя должна была заключаться в проверке разных шнуровых книг. Жалко было расставаться с этим блаженным краем и с этим милым алтайским людом, но Омск также меня манил. Когда я туда приехал, я сразу почувствовал разницу. Алтай – это провинциальная глушь.

В станице Антоньевской единственный человек с образованием выше моего был поляк доктор Свирко. У него было несколько книг по естественной истории, в том числе «Русская флора»[51].

Любовь к ботанике нас должна была сблизить, но в наших вкусах была некоторая разница. Мне показалось странным, когда он мне стал говорить, что в Сибири неинтересно заниматься ботаникой. «То ли дело в Польше! Там каждое растение зарегистрировано и подробно описано. Сорвешь цветок, развернешь вот эту самую книгу, которую я вам показываю, и сейчас же узнаешь, под каким латинским названием он значится у ботаников. Там интересно выйти в поле с книгой, а здесь выйдешь за околицу, все те растения, которые увидишь перед собой, все это не описано. Никакого интереса заниматься ботаникой нет».

Я тогда еще не знал о существовании Ледебура[52] и потому ничего ему не возразил, но все-таки почувствовал, что где растения еще не все описаны, то там ботанику и интересно поработать.

Омск

Омск стоит у преддверия в Киргизскую степь, тогда еще мало исследованную. Наш инспектор классов Ждан-Пушкин говорил, что нам придется служить в Киргизской степи, что мы можем попасть в местности, где еще не была нога европейца, и, описав их, можем внести вклад в науку. С такими речами он особенно обращался к кадетам казачьего происхождения; он рекомендовал нам научиться маршрутной съемке, а преподавателя географии упросил прочесть казачкам особенно подробно географию Киргизской степи. <…>

Когда мы, я и Чокан, оба жили в Омске, мы очень часто виделись; иногда он приходил ко мне и просиживал целый вечер, иногда я заходил к нему. Часто, во время этих свиданий, он строил планы о наших будущих совместных путешествиях.

Сначала, он говорил, мы должны поехать в Петербург и поступить в университет, чтобы подготовиться к путешествию. Там он поступит на восточный факультет, а меня посылал на естественно-историческое отделение физико-математического факультета; во время путешествия он будет заниматься филологией восточных племен, а я собирать коллекции для петербургского ботанического сада и для