Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

один из моих покровителей, полковник Слуцкий[55] (зять генерал-губернатора Гасфорда), которому мою судьбу поручил П. П. Семенов, добился разрешения оставить меня в Омске, – меня прикомандировали к штабу Западно-сибирских войск и поручили рассортировку дел штабного архива, какие дела подлежат сохранению, какие – уничтожению. Это была прескучная работа – прочитывал дела о выдаваемых солдатам сапожных товарах и холстах, но я должен был мириться с новой обязанностью. Это положение было временное; ведь я должен был ждать из Петербурга обещанного мне П. П. Семеновым перевода в столицу. <…> В Омске я нашел Чокана Валиханова, который мечтал о путешествии в неизвестные страны Центральной Азии и звал меня с собой. Если б в то время, когда Семенов проезжал через Омск, я оставался в Алтае, он меня не увидел бы и не возбудил бы во мне надежды превратиться из строевого казачьего офицера в путешественника. В Омске я нашел и людей и книги; здесь был казачий кружок, в который входили мои старые товарищи <…>. Из казачьего кружка на меня повеяло казачьим патриотизмом. Чокан Валиханов мечтал о своем служении киргизскому народу; словом, я очутился среди патриотических веяний.

Это было время тотчас после парижского мира, после окончания севастопольской кампании. В воздухе веяло «новым духом»; журналы заговорили смелее, запрещение говорить о крепостном праве было снято; разоблачение злоупотреблений сыпалось как из рога изобилия; каждая новая месячная книжка производила переворот в наших взглядах. Мы с жадностью хватали книжки «Современника» и либерального тогда «Русского Вестника». В это время мне попались две статьи: ориенталиста Березина[56] о колониях, помещенная в «Отечественных Записках» и Пейзена[57] о ссылке и ссыльных колониях в «Современнике». <…> Сенсация от этого чтения была вроде как от рассказа Захарова о сибирских приказчиках: эти статьи взволновали мои местные инстинкты. Статья Березина была, кажется, составлена по немецкой книге экономиста Рошера[58] о колониях.

Из статьи Березина я узнал, что колонии бывают торговые и земледельческие и что история последних обыкновенно оканчивается отделением от метрополии. Статья произвела на меня впечатление авторитета. Не помню, сказал ли Березин, что Сибирь есть земледельческая колония; если и не сказал, то я сам мог об этом догадаться и сделать вывод, что и эта колония разделит судьбу других, ей подобных.

Из статьи Пейзена я узнал, что Сибирь штрафная колония. Он рассказывает о ссылке преступников в Сибирь, о ссылке в западно-европейских государствах и о протесте западно-европейских штрафных колоний против ссылки из метрополии; он говорит о памфлете Франклина[59] против ccылки: «Что бы вы, англичане, сказали, – говорил он англичанам, – если б мы собрали со своей стороны всех наших змей и ядовитых животных и отвезли на ваши берега?» Само собой разумеется, что сибирский патриот не может не применить этих слов к своей родине. Так постепенно выяснились задачи деятельности сибирского публициста.

Около этого же времени я узнал, что у Сибири был уже свой литератор-патриот. Это был Словцов[60], автор книги «Историческое обозрение Сибири» в двух томах и друг Сперанского, сосланный в Сибирь за какое-то вольнодумство, обнаруженное в публичной речи, сказанной в Петербурге. На родине он был назначен инспектором всех училищ в Сибири. Что это был сибирский патриот, сибирскому обществу было известно больше по преданию; только с трудом можно найти два-три места в его историческом обозрении, в которых сквозит его привязанность к Сибири.

О другом, более ярком и экспансивном патриоте, Ершове[61], авторе «Конька-Горбунка», я узнал позднее, уже в Петербурге. <…>

В Омске я пережил два духовных перелома. Во-первых, после свидания с петрашевцем Дуровым, с которым меня познакомил Чокан, я переменил свои политические убеждения; до этой встречи я благоговел перед императором Николаем I, в котором видел второго Петра Великого и поборника прогресса и европейских идей о политической свободе; после свидания с Дуровым я сделался петрашевцем. <…>

Чокан познакомил меня с поэзией Гейне, с барабанным боем революции. Однажды он свел меня к петрашевцу Дурову, и тут я в первый раз узнал, что существует особая порода людей, которых в Сибири называют «политики». До свидания с Дуровым я обожал императора Николая I; хотя страхи мои и прошли, Николай умер, а Россия не разрушилась и русская жизнь при Александре II пошла тем же порядком, каким шла при его отце, но все-таки моя вера в благодетельность николаевских порядков не поколебалась.

Чокан часто приезжал ко мне спорить, пытался приучить меня критически относиться к прошлому царствованию, но я упорствовал, пока не познакомился с Дуровым. Я увидел в нем человека, всем своим существом протестовавшего против николаевского режима. Он мне рассказал историю Григорьева[62], своего товарища по несчастью. Григорьев в числе петрашевцев был приговорен к расстрелянию. Он стоял с завязанными глазами перед взводом с направленными на него ружьями, в это время повязка спала с его глаз. Он увидел, что солдаты, которые должны были покончить с ними, взяты из его роты и между ними фельдфебель, которого он очень любил; любимый человек должен был отдать приказ палить. Приговор к смертной казни не был исполнен над петрашевцами. Григорьев, как и другие, объявленные главными виновниками, был отправлен в Сибирь на каторгу, но он был привезен туда помешанным. Картина, которую он увидел, когда спала с его глаз повязка, так на него подействовала, что он моментально сошел с ума. Когда было разрешено выехать в Россию, Дуров увиделся с ним в Омске; Григорьев прожил в квартире Дурова сутки или более. Дуров рассказывал мне, что Григорьев был помешан на мести Николаю. Он брал в руки какое-нибудь острое оружие, упирал его в стену, сверлил ее и воображал, что он сверлит сердце Николая. «Вот над этой самой стеной он производил эту операцию», – говорил мне Дуров, указывал на одну из стен. Все, что Дуров рассказывал мне о Николае, все мои представления об этом царе, составленные по рассказам поклонников императора, после рассказов Дурова оказались опрокинутыми вверх дном.

Очарованные императором армейцы рассказывали о его повелительном голосе; его команда, отданная спокойно, ясно, проносилась по всей площади до крайних ее углов. Взгляд его был проницателен. Говорили про него, что он был хороший ценитель живописи и знаток музыки. Дуров знал знаменитого композитора Глинку, оперу которого Николай ненавидел. Глинка не выносил глаз императора. «Не могу видеть эти оловянные глаза». И Дуров прибавил к этому рассказу, будто бы Глинка, завидев императора вдали на улице, сворачивал в ближайший переулок, чтобы не встретиться с «оловянными глазами». Чокан немало вечеров употребил,