Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

был полковой казначей, и вот однажды в полковом ящике не оказалось этой суммы; сам он нам, своим товарищам, говорил, что эти деньги вынул из ящика полковой командир, но положить назад забыл. Присудили, чтобы офицер выплатил сумму из своего жалованья. Он был хорунжий, получал 72 руб. в год и хотя платил в рассрочку, но ему было это тяжело, человек он был очень бедный. Я этому бедняку говорил: что вы не судитесь со своим полковником? Отчего не хлопочете? Вы знаете Евангелие; там сказано: «Толцыте и отверзнется, просите и дастся вам». И бедняк мне отвечал: «Евангелие на казачье войско не распространяется». Я привел этот анекдот в параллель к министерскому приказу в разговоре с гостями.

Бывший среди гостей казачий полковник вмешался в наш разговор. Он сказал мне: «Вы напрасно думаете, что находитесь в безвыходном положении: вы можете подать прошение об отставке по болезни, и вас выпустят». – «Я знаю, – ответил я, – но я здоров, следовательно, мне нужно добыть от доктора ложное свидетельство, заплатив за него порядочную сумму денег, а у меня их нет». – «Вздор, дадут и без денег». – «В таком случае – я завтра же пойду к атаману».

И действительно, на другой день я навесил на себя шашку и отправился к атаману. В то время атаманом был генерал Кринский[71], человек либеральный, родом из польских татар, но не мусульманин, а католик, приятель Спасовича[72], генерал в молодости читал «увражи социалистов», как он сам выражался, читал Прудона, Луи Блана[73] и др. Генерал кончил московский университет и потом поступил на военную службу.

Когда я изложил ему свою просьбу, он сказал: «Великолепно, я вас одобряю. Вы это прекрасно надумали; но ведь вам нельзя: вы должны 25 лет служить». – «По болезни, ваше превосходительство». – «А! По болезни? Это значит, вам нужно придумать какую-нибудь болезнь, которой у вас не существует. Хорошо, это можно. Я сам попрошу войскового доктора, чтобы он вам что-нибудь придумал».

Войсковым доктором был поляк Войткевич, добродушный старик. С благословения генерала он мне придумал грыжу, в котором боку, я теперь не помню, будто бы мешающую мне ездить верхом. Доктор, вручая мне свидетельство, несколько раз повторил: «Смотрите же, не забудьте, в котором боку у вас грыжа».

Прошение мое пошло установленным порядком. Главное решение зависело от генерал-губернатора Гасфорда. Когда начальник штаба пошел к нему с докладом, я решил ждать его возвращения у него в канцелярии. Все чины и писаря разошлись, и я бродил в пустых комнатах, мучимый сомнениями. Наконец начальник штаба вернулся. Что-то он скажет? «Генерал-губернатор согласился дать вам отставку, но приказал предупредить, что если вы подадите прошение о поступлении в гражданскую службу, он вам откажет». Я ответил, что я подал в отставку с намерением ехать в университет и что даю военным генералам клятву никогда не поступать на государственную службу.

Прииск

После резолюции генерал-губернатора мне объявили, что я могу не ходить более на службу, что я не буду более получать жалованья и могу ехать куда хочу. Я сначала почувствовал некоторую оторопелость. Как это жить без казенного жалованья? Как искать заработок? Такие вопросы мне ранее не приходили в голову. Я почувствовал, что будто я вдруг потерял опору в жизни. Надо было придумать, каким образом выбраться из Сибири в Петербург. И вот какой я придумал план.

У меня в Томске был родственник, золотопромышленник, барон Гильзен[74]. Настоящая его фамилия была Гюллесем фон Мершейд, но томичи звали его просто барон Гильзен. Вот его история. После окончания дерптского университета, прослужив год или два городничим в одном из польских городков, он получил по протекции одного своего дальнего родственника такое же место в Семипалатинске. Отправляясь в пределы Средней Азии, он посетил Дерпт и зашел к своим профессорам. Те радужными чертами расписали ему, в какие благоприятные условия он попал для расширения наших знаний в таинственном центре Азии, и барон увлекся мыслью обогатить науку своими сведениями. По совету профессора он повез с собою в Семипалатинск многотомное сочинение Карла Риттера[75] «Erdkunde von Asien». Приехал он в Семипалатинск ничего не зная по-русски и уже в Сибири научился русскому языку. Долго он ошибался и, например, говорил кучеру вместо «заложи» «положи лошадь в сани». Он был красивый молодой человек, любивший изысканно одеваться. В это время в Семипалатинске жила молодая вдова[76], недавно похоронившая мужа, моего дядю Дмитрия Ильича Потанина, который был одним из самых богатых казаков, он имел 10000 лошадей. Барон женился на моей тетке и сделался обладателем конных табунов. Благородные планы на счет Средней Азии были забыты, барон увлекся светскою жизнью и ее удовольствиями, построил загородную виллу, выкопал пруд и таким образом растратил весь капитал. Пришлось бросить службу городничим и перейти на более доходную – управляющего частным прииском в киргизской степи. Впоследствии ему удалось найти золотую россыпь в Мариинской тайге, и он открыл свой прииск Онуфриевский, куда и переселился с женой и двумя дочерьми.

Вот о нем-то я и вспомнил, когда мне пришлось обдумывать план поездки в университет. Я решил поехать на Онуфриевский прииск и поступить на приисковую службу. Я надеялся, что барон по родственному чувству непременно должен был меня принять. Скопив на этой службе деньги, я рассчитывал добраться до Петербурга.

Весной 1858 года я выехал из Омска и 9 мая приехал в Томск. Наш тарантас (нас было трое: пехотный офицер с пожилой сестрой и я) по Московскому тракту поднялся на Соборную площадь, въехал на Почтамтскую, спустился с Юрточной горы и остановился перед воротами двухэтажного каменного дома с вывеской «Гостиница Петербург». Пока мы ожидали на улице ответа па вопрос, есть ли свободные номера, наш тарантас осадили нищие с протянутыми за милостыней руками.

Для меня это была еще не виданная картина, я видел только города: Омск, Семипалатинск и Усть-Каменогорск, состоящие из одноэтажных деревянных построек, скорее большие села, чем города. Здесь большая улица, большие дома в несколько этажей, тротуары, которых я еще никогда не видел, ворота под домом, о которых я читал только в романах, – все это вместе и, наконец, нищие, окружившие нас, показалось картинкой из романа Диккенса. Еще более это впечатление усилилось, когда мы с громом въехали в ворота. Напившись чаю, мы сели у отворенных окон. Был праздничный день, публика гуляла; большая толпа проходила под нашими окнами, резко отличавшаяся от омской толпы: ни одной военной фуражки, все штатские картузы и цилиндры.