Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

сибирских генерал-губернаторах совет из чинов, назначаемых петербургскими министерствами, имел целью ограничить произвол сибирских генерал-губернаторов, но история посмеялась над законодателем. Те самые чины, которые призваны ограничивать произвол власти, сами стали потатчиками произвола. Арцимович начал борьбу с тобольскими взяточниками; омские советники выступили на защиту их.

Арцимович, чувствуя себя бессильным в этой борьбе, хотел оставить губернию, но его тесть, сенатор Жемчужников, уговорил его во благо края и его несчастного населения остаться на месте и продолжать кампанию против Омска. Сенатор обещал поддержку своему зятю: он увлекся мыслью доставить торжества правде и на омских советников стал смотреть почти как на личных врагов.

Из переписки с тобольским губернатором, выдержки из которых напечатаны в сборнике биографических данных об Арцимовиче, изданном под редакцией А. А. Корнилова[68] собственно в статье тобольского чиновника Cкpoпышeвa[69], видно, как Жемчужников презирал омских советников. Он называл их «омскою сволочью».

В то время, как я доживал свои последние дни в Сибири, эта «омская сволочь» была в полном своем могуществе. Она весело жила в Омске, имела хорошие дома, комфорт.

Хотя сибирское общество в то время не могло относиться к этим сибирским сановникам с такой критикой, какая, благодаря историческим разоблачениям, стала возможна теперь, но и тогда в Омске были лица, относившиеся к этой «сволочи» критически, и некоторые из критических замечаний залетали в те низы, в которых вращался я. Ко дню моего отъезда из Омска я начал определять задачу молодого сибиряка, охваченного идеями о свободе, науке, о прогрессе и просвещении и решившего ехать в университет; таким образом: он должен набраться на университетской скамье тех же знаний, какими владеют эти незаконные цари сибирской жизни, в той же мере или даже больше, а потом вернуться в Омск, вступить в борьбу с ними и победить их тем же орудием, каким они вооружены. <…>

Глава 4

Отставка. «Все это товарищи Бакунина»

«Так как денег я не имел, то Бакунин выпросил для меня 100 руб. у томского золотопромышленника Асташева, и я, наконец, двинулся из Томска».

Петр Петрович Семенов

В то время, когда я был в Омске, сюда выехал из своих путешествий П. П. Семенов и познакомился со мною. Приехав в Омск, он отыскал сначала Чокана, с которым уже был знаком по Верному, и они вдвоем приехали ко мне. Я был занят в это время выписками из архива «военно-походной канцелярии генерала Киндермана»[70], который составляет самые старые тома омского областного архива.

П. П. Семенов заинтересовался списанными мною документами, которые служат данными для истории наших сношений с ближайшими частями Средней Азии, потом пересмотрел гербарий, составленный мной в долине Чарыша, причем удивил меня тем, что он мог каждому растению дать латинское название; и, пока он сидел у меня, он все говорил мне, что мне нужно выбраться в Петербург в университет, а если останусь в Сибири, то из меня ничего не выйдет, что так и останусь простым казачьим офицером. <…>

Остался у меня в памяти мой визит к П. П. Семенову в Омске. Я застал его еще в постели; он вышел ко мне, накинув на плечи легкую, изящную альмавиву. Он показывал мне свои записки и учил работать, настаивал на экономии времени, советовал не зарываться в мелочах, останавливаться на наиболее важном. Все это время я был под обаянием другого, столичного мира. Незадолго перед этим я прочитал в «Вестнике Географического Общества» путевую заметку Семенова, вероятно, написанную в Тянь-Шане, автор вставил в статью две строчки на английском языке из Байрона о парящем над дном долины орле; передо мной был представитель богато-культурного мира, такая редкость в омском захолустье, и этот высококультурный человек был потомком какого-нибудь старого боярина.

П. П. Семенов уехал из Омска, а я остался ждать последствий его письма к его дяде; но долго я не получал никаких известий из Петербурга и начал уже думать, что нужно отказаться от надежды на эту протекцию. Но отказаться от мысли поехать в столицу я уже не мог. П. П. Семенов разбудил во мне аппетит, который ранее был заглушен сознанием моего крепостного положения. Я тоже начал мечтать об университетской аудитории и о берегах Хуху-Нора.

Надо было придумать какой-нибудь выход из казачьего сословия. Выходы были, но очень редкие и затруднительные. Например, простые казаки иногда назначались в жандармы и после жандармской службы уже не возвращались в казачье сословие. Грамотные казачата выбирались в топографы и, прослужив 12 лет в звании простого топографа, получали офицерский чин и могли поступать в пехоту. Это тоже был выход из войска, но оба эти выхода для меня были неподходящи. Еще был выход: казаков, знающих киргизский язык, брали в переводчики при полицейских управлениях в киргизской степи; за заслуги по службе они получали гражданские чины и исключались из казачьего сословия. Всеми этими лазейками могли выскользнуть из казачьего сословия только простые казаки. Для офицеров же открывались два пути: один – поступить в академию генерального штаба. Но я не рассчитывал на успех на этом пути. Из сибирского войска был только один случай выхода через академию генерального штаба. Другой выход – по болезни. Был такой случай, один есаул вышел по болезни из войска и поступил на гражданскую службу, но я, к сожалению, был здоров и не мог воспользоваться этим способом.

В эту пору моих мучений меня пригласили как-то на именины одного казачьего офицера. В обществе гостей, состоящем из казачьих офицеров, я шутил по поводу последнего приказа военного министра, которым давалось военному начальству право предлагать офицерам выйти в отставку без объяснения причин начальнического неудовольствия; и офицер, получивший отставку, терял право быть вновь принятым на службу. Я говорил офицерам, что я бы с удовольствием воспользовался этим приказом, если бы мой полковой командир ни за что ни про что выгнал меня в отставку, согласно этому приказу, не объясняя причин, я был бы ему бесконечно благодарен. Я отказался бы от своего сословия и поехал в университет, но, к сожалению, к приказу сделана приписка: этот приказ на казачьи войска не распространяется. Вся армия была недовольна приказом, для казака он был бы благом, но этим благом ему нельзя было воспользоваться. Досадная эта фраза очень часто встречалась в приказах в военном начальстве. Мы часто применяли ее к себе с горькой иронией.

Был такой случай: один мой товарищ, казачий офицер Чукреев, был обвинен в утрате 300 руб. казенных денег; он