Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

зоологического музея Академии наук. Он в своих планах заносился далеко; в то время границы Китая были еще закрыты для въезда европейцев, и можно было мечтать только о путешествии инкогнито в пределах этого государства. Он так и думал, под прикрытием какой-нибудь маски, проникнуть в загадочные недры Поднебесной империи. Мечтал достигнуть до отдаленных берегов озера Хуху-Нор и окружающих его гор-патриархов, о которых вычитал в «Asia centrale» Александра Гумбольдта[53]. Эту мечту он постоянно носил в своей голове. И она обнаруживалась у него невольно в его случайных фразах и жестах. <…>

Омск, сравнительно с Антоньевском, это – столица. Там много интеллигентных людей, там больше книг; кабинетные разговоры интереснее, развлечения поучительнее.

Мои друзья, казачьи офицеры одного со мной выпуска, которых я разыскал в первую голову, нашли мне удобную квартиру в казачьем форштадте, у казака Бердникова, которого офицеры звали чаще Фирсычем. Его низенький одноэтажный домик состоял из двух половин. В одной помещалась кухня, по-местному «изба», с русской печью; тут жил сам Фирсыч со своей женой Филиппьевной и маленькой дочкой Аней; другая половина называлась «горницей». В ней городская обстановка была представлена двумя, тремя стульями, и только; остальная мебель была заменена хозяйскими сундуками, наполненными домашним скарбом и прикрытыми тюменскими «полозами» (коврами без ворсы). Кровать и стол дополняли обстановку.

Вот в эту-то комнату и поместили меня мои друзья. Кормить меня обязалась Филиппьевна; кроме того, она обещала давать мне к чаю хлеб, т. е. сибирские шаньги. За комнату со столом я должен был платить 3 рубля в месяц.

В Омске я застал <…> Чокана Валиханова. Он принадлежал к штабу генерал-губернатора Гасфорда; был не то адъютантом его, не то чиновником особых поручений, часто дежурил в доме генерал-губернатора, принимал просителей и в дни дежурства обедал у него. Чокан вращался в верхних слоях омского общества и был чужд кругу казачьих офицеров, к которому я принадлежал. Он был сын богатого киргиза и жил в хорошей обстановке. <…> Среда, которая его окружала, состояла из молодых людей, приближенных к генерал-губернатору, между которыми и попадались громкие фамилии – Гюббенет, Тургенев и др. Большинство этой золотой омской молодежи состояло из пустых людей, все это был народ отшлифованный, все comme il faut. Ни в киргизской юрте, ни в кадетском корпусе Чокай Валиханов не мог приобресть комильфотности. Общество омской золотой молодежи было для него школой в этом направлении. Мы с ним не виделись около трех лет, и, в течение этого времени вращаясь между «полированными лицами» Омска, Чокан с успехом усвоил их внешность, хотя он отлично понимал их внутреннее ничтожество, рассказывал много ядовитых анекдотов, обличавших их невежество и бессодержательность (например, он рассказывал, как один молодой человек, протеже петербургских аристократических старух, приехал с визитом к полковнику Гутковскому, наткнулся на разговор об английском юмористе Теккерее[54] и стал допытываться, какую должность занимает Теккерей в Омске. Не занимает ли он важное место и не нужно ли сделать ему визит, чтобы не показаться невежливым?), но подражал им в манерах, одевался по-ихнему, носил модную прическу, щеголял мелкими вещицами, заводил коллекцию портсигаров из слоновой кости с безукоризненной резьбой и замечательных по замыслу рисунка (на одном портсигаре была изображена крыса, штопором сверлящая земную поверхность; Чокан объяснял, что это – геолог).

Казачьи офицеры, во главе с Пирожковым, очень часто меня посещали. Чокан бывал у меня значительно реже, и если заставал меня одного, то засиживался подолгу. Если приходилось пригласить его к чаю, то я смущался, что не мог ему предложить ничего лучшего, кроме шанег Филиппьевны. Потом это стало так меня угнетать, и эти шаньги, и эти сундуки под полозами, и низкий потолок, и окна у земной поверхности, что я решился расстаться с милой Филиппьевной, с добрым ее мужем, Фирсычем и переселиться на другую квартиру. Я нашел новенький домик, построенный одним только что заправившимся писарем войскового правления и нанял у него комнату за 6 рублей со столом. Это было вдвое дороже, чем у Фирсыча. Комната моя была светлая, окна на юг, а не на север, потолок высокий, вместо сундуков стулья, столики под скатерками. К чаю мне подавали французскую булку, а вечером вместо ужина вареный язык. Эта обстановка успокоила мой дух. Если Чокан приедет вечером и засидится, то я смело могу ему предложить и чай и закуску, и никакие сибирские шаньги меня не скомпрометируют. Да, на этой квартире я бы не побоялся разделить с Чоканом и свой обед, настолько он был приличен.

Но с переездом на новую квартиру я заметил, что ко мне стали реже приходить казачьи офицеры, а потом и совсем прекратили свои посещения. Случилось однажды, что ко мне пришло двое или трое, и французской булки, поданной к чаю, не хватило. Новая хозяйка не считала себя обязанной подавать к чаю больше одной булки. Если бы я стал прикупать, вышел бы из своего бюджета.

Так прошло некоторое время, и вот однажды я сижу за своим письменным столом и вижу: перед моим окном появилась группа казачьих офицеров верхом на лошадях. Я отворил форточку, чтобы пригласить их войти, но они мне ничего не ответили, и только Пирожков, который был на коне впереди всех, молча подал мне письмо; затем вся компания в карьер ускакала прочь. В письме казачьи офицеры просили меня возвратиться к Филиппьевне, они писали, что они отощали на французской булке, «а у Филиппьевны какая благодать! Она дает шанег до отвала». И я должен был вновь переехать к Филиппьевне и оставался у ней до отъезда в Петербург. Казачьи офицеры вновь сделались моими постоянными гостями.

Чокан тоже не переставал меня навещать. Он мне нашел интересную работу, которую полковник Гутковский сначала навалил было на него самого. Это выписки из областного архива, первые акты которого относятся к половине XVIII столетия. В архиве много интересных сведений о сношениях русских пограничных начальников с киргизскими родоначальниками и с князьями соседнего Джунгарского ханства, а также о торговле между Сибирью и городами Восточного Туркестана. В этом архиве заключается документальная история последних дней существования Джунгарского ханства. При живом сангвиническом темпераменте Чокана эта работа, сама по себе интересная, но требовавшая усидчивости, оказалась не в его вкусе, он передал ее мне, и я успел пересмотреть архив от 1645 по 1755 год. Я делал выписки и передавал их Чокану, а Чокан отвозил их Гутковскому.

Позднее, когда мое казачье начальство, недовольное мной, решило возвратить меня в строй, т. е. отправить назад в Алтай, в станицу Антоньевскую, то