Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

этих местах, и забавлялись их привычками. Помню, как они рассказывали мне об одном офицере, которого они прозвали «откидным тарантасом» за то, что он всегда держал голову, откинутую на затылок. Книг и новых журналов я в доме не видел.

Однажды дядя предложил мне идти на рыбную ловлю. С удочками в руках и с ведром для ожидаемой добычи мы, т. е. дядя, три моих кузины и я, двинулись по направлению к пруду соседнего помещика, в котором хозяином были разведены карпы. В том месте, где пруд переходит в речку, в воду была опущена решетка, которая не позволяла карпам переселяться в соседние владения. Скаред-сосед хотел, чтобы карпы появлялись только на его столе, и зорко следил, чтобы ни одна рыбина из его пруда не переселилась в пруд моего дяди. Мы, как сторонники общности имущества, не признававшие меженных знаков, шли наказать эгоиста. Следуя берегом речки, мы дошли до соседнего пруда, до того места, где была опущена решетка, и опустили удочки в чужой пруд, между тем как ноги оставались во владениях моего дяди. День был ясный, жаркий, местность была открытая, не заслоненная лесом.

Ловля наша не была, однако, удачной, рыба не клевала. Через несколько минут на горе, которая возвышалась над прудом, вдали показался крестьянин, медленно приближавшийся к нам. Он был еще далеко, но снял шапку со своей седой и лысой головы и нес ее в руке. Дядя приказал нам вынуть удочки из пруда и перенести в речку. Долго мы ждали старика, наконец он подошел, поздоровался и замолчал. Для нас было несомненно, что он шел со злобной надеждой накрыть браконьеров. Дядя прервал молчание. Он напустился на старика: «Мы удили в своей воде, а не в пруду твоего барина. Загляни в ведро: есть ли там карпы»? На лице старика появилось виновное выражение, ему сделалось совестно, что он напрасно заподозрил честных людей в воровстве. Продолжая держать шапку, он сказал: «Извините, барин, наше дело подневольное! Велят, и мы должны исполнять приказ». Постояв немного в нерешительности, он повернулся и пошел прочь. Эта робкая фигура крепостного крестьянина, торопливо сдернувшего свою шапку с головы, за версту не дошедши до барина, подставившего свою лысину под палящие лучи солнца, эта крепостная душа, не имеющая в себе сил поддержать торжество правды, была обидна для человека, выросшего вдали от крепостных картин. Но душу утешало сознание, что старому порядку пришел конец, что в воздухе повеяло «новым духом».

За две недели у меня образовалась самая дружеская привязанность к Анете. Я чувствовал, что неохотно уеду из села Верейкина, но мне хотелось выдержать характер; отправляясь из Петербурга в Рязанскую губернию, я решил пробыть у дяди две недели, и я не хотел нарушать данного себе слова. В семье меня уговаривали остаться, говорили, что они хотят поехать в Тульскую губернию в гости к своим родственникам, и желали бы, чтобы я принял участие в этой поездке. Меня упрашивали сделать эту компанию и мать семейства, и Анета, и сам дядя, но я остался при своем решении. Мне хотелось жестоко поступить со своим сердцем, а может быть, и помучить немного Анету.

После того, как я оставил село Верейкино, я свою кузину видел только раз, когда, спустя два года, я из Петербурга поехал в Калугу. Я знал, что мой дядя в это время жил в Москве. По всей России тогда крепостные волновались. Крестьяне с. Верейкина тоже отказались платить оброк своему помещику. Боясь, что этим дело не ограничится, дядя мой уехал в Москву. Он поселился на окраине города. Мне сопутствовал тогда мой товарищ, студент Куклин, и вместе с ним я отправился разыскивать дядю. Дядя жаловался, что он сидит без денег. Барышни показывали нам свои рукоделья; они продавали их, чтобы заткнуть прорехи в отцовских карманах. Бедные девочки, воспитавшиеся в крепостнических традициях, страдали нравственно. Они приставали к нам со словами: «Разве унизительно продавать свою работу: какой в этом срам? Ничего тут нечестного нет. Только невежественные люди думают, что это унизительно». Они смотрели на нас робко, ожидая, что мы ответим. Впрочем Анета, как более серьезная, этим вопросом не волновалась. <…>

Валаам

Я прожил в Петербурге год и несколько освоился с петербургской жизнью, с которой меня тщательно знакомил Джогин. <…> Мои друзья были молоды и весело существовали на свете. Ходили наблюдать толпу на гуляньях, случайно попадали в подвальный этаж на встречу Нового года в мещанской среде, выслеживали в окнах соседнего дома целую цепь романтических приключений; заводили сношения и переписку через разносчиков апельсинов и иногда дурачились. Иногда Джогин, идя рядом со мной по тротуару, по модной улице, в момент, когда мимо с громом проезжала карета, что есть мочи, кричал: «Долой монархию! Да здравствует Лафайет!» Оглушительный стук колес о мостовую покрывал его слова, и никакой полицейский чин не подбегал к нему, чтобы прекратить безобразие. Во время белых ночей, когда взошедшее солнце освещает пустынные улицы столицы, Шишкин и Джогин карабкались на фонарный столб и тоже безнаказанно. <…>

Особенно много художников встречал я у Шишкина. Но моя память сохранила из них только двух: Маковского[137] и Якоби[138]. Первого я увидел в мастерской Джогина. Ему была отведена мастерская в академии художеств с окном, выходившим в сад. Художники в этих мастерских жили тогда со всем имуществом, с постелями, и спали в мастерских. Как-то вечером я долго засиделся, и Джогин предложил мне переночевать у него. Он устроил для меня кровать из стульев, в изголовье было поставлено мягкое кресло. Было уже поздно, за полночь, мы уже лежали под одеялами, но увлеклись какой-то темой и разговаривали. Окно было открыто, и свежий воздух из сада проникал в комнату. Вдруг из сада в окно вскочил молодой человек в альмавиве, это был Маковский, только что приехавший из Москвы. Эта ночь осталась у меня в памяти только потому, что она была поэтична.

Якоби я встретил в квартире Шишкина. У меня остались в памяти его остроумные рассказы о жизни в Симбирске и Казани. В этих городах Якоби был принят в домах местных сановников. Однажды он зашел к казанскому губернатору. Начальник края беседовал с одним из важных чиновников, которого он посылал в уезд по какому-то делу и давал ему наставления. При этом он высказал свое сожаление, что дороги испортились, что чиновнику придется туго – нет хорошего пути. Якоби перебил губернатора: «А ведь он, ваше превосходительство, всегда ездит без пути». <…>

На лето