Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

class="p1">Помещичья усадьба находилась на задах деревни; чтобы увидеть ее, надо было обогнуть какой-то длинный сарай. Миновав его, я увидел большой одноэтажный дом. На обоих его концах было по крыльцу; на то из них, которое было ближе ко мне, высыпала из дома толпа дворовых девушек; это было заднее крыльцо, чистое же, или переднее, находилось на противоположном конце дома; чтобы попасть на него, я должен был пройти вдоль всего дома под окнами. В одном из них я увидел фигуру стройной молодой девушки. Оказалось, что это была моя старшая кузина Анета.

Впоследствии мои кузины мне рассказали, что, судя но тому, что я не прямо в тележке подъехал к барскому дому, а остановился предварительно в деревне, они вывели заключение, что я не принадлежу к помещичьей среде; они решили, что в их усадьбу приехал по делу какой-нибудь земский чиновник. Но потом они увидели, что я смело взбежал на чистое крыльцо, и это их сбило с толку.

Мое появление в доме было совершенно неожиданным для моего дяди; я его не предупредил письмом о своем приезде, так как не знал его адреса. Когда я назвал свою фамилию и напомнил ему о его сестре, моей матери, он растерялся и никак не мог сразу понять, в чем дело. Должно быть, в молодости я отличался старообразным видом, и он сначала меня принял не за племянника своего, а за своего зятя; он спутывал меня с моим отцом. Пришлось некоторое время разъяснять ему его ошибку. Когда, наконец, родственные связи наши были выяснены, он пошел доложить о моем приезде своей жене. Через несколько минут в залу, где я находился, вошла хозяйка дома и познакомила меня с пришедшими следом за ней тремя дочерьми.

Меня водворили в комнате, которая имела специальное назначение служить помещением для приезжающих гостей.

Моя тетушка, женщина очень живая, полная энергии, по-видимому, была полновластной хозяйкой в доме. Дядя мне сразу показался человеком угрюмым, совершенной противоположностью своей жене. Хотя я прожил в их доме всего две недели, но в этот короткий срок я убедился, что главенство во всем строе принадлежит тетке. Дядя был чем-то вроде старшего приказчика при большом хозяйстве, он обходил поля, наблюдал за работой, замечал дефекты, докладывал обо всем замеченном жене, но сам никаких распоряжений не делал. Тетушка строго оберегала прерогативы своей помещичьей власти, стараясь и мне внушить уважение к своей персоне. Она с гордостью рассказывала мне, что она ведет свой род от Ляпунова[136], прославившегося своей деятельностью во время смуты в начале XVII вeкa. Она воспитывала в своих крепостных сознание, что истинный их помещик это – она. Конечно, значительную часть своей власти над крестьянами она передавала своему «старшему приказчику» в такой мере, что они его очень боялись, но божьей милостью владетельницей крепостных душ села Верейкина оставалась все-таки она. В видах укрепления этого сознания в умах крестьян она удерживала в своих руках суд, что однажды и демонстрировала перед моими глазами. Она предложила мне сесть к отворенному окну в моей спальне, которое приходилось рядом с окном ее спальни. Оба окна выходили в сад. Она также отворила свое окно, к которому подошел молодой крестьянский парень, в чем-то провинившийся. Она производила допрос, парень старался оправдаться. Затем последовала резолюция. Все это было для меня, как сибиряка, очень ново.

В Сибири не было «дворянских гнезд». Мы знакомились с жизнью в этих гнездах по книгам, из произведений русских писателей, из Гоголя и Тургенева, как я уже сказал раньше. Мы читаем у Фета, что «грезит пруд и тополь сонный, вдоль туч сквозя вершиной заостренной» и пр. Но сами мы этих картин не переживали, мы читали это и только в мечтах уносились в чуждый мир, казавшийся нам обаятельным. Мы вчуже упивались привлекательностью помещичьей жизни. Сибиряки читали описания, как проводили время помещики: охотились с собаками на зайцев, ездили на ярмарки и в уездные города; как помещицы варили варенье, солили огурцы, но на всем обширном пространстве своей родины сибиряки не видели ни одной дворянской усадьбы. В Сибири изредка встречались частные землевладения, но уютных помещичьих гнезд на них не заводилось, липовые аллеи и пруды были здесь неизвестны. В саду, развитом при доме моего дяди, была длинная липовая аллея – первая липовая аллея, которую я увидел.

Мой дядя был противник крестьянской реформы, и потому мы не сходились с ним в политических взглядах. Такие знакомства, как с П. П. Семеновым и К. Д. Кавелиным, делали меня противником дяди. Семенов был секретарем редакционных комиссий, составлявших положение об освобождаемых от крепостной зависимости крестьянах.

Роль Кавелина в деле освобождения крестьян была также очень значительна, но оба эти лица не могли пользоваться уважением дяди. С именем Кавелина связан один рязанский инцидент. Рязанские дворяне устроили обед, приветствуя правительственные начинания по вопросу об освобождении крепостных крестьян. Кто-то из присутствовавших предложил тост за здоровье Кавелина. Тогда рязанский губернатор поднялся со стула и сказал: «Если здесь предлагают тост за Кавелина, то я предлагаю тост за Емельяна Пугачева». Имя Кавелина, как видно, было не безызвестно рязанским дворянам, и некоторая часть, по-видимому, относилась к этому имени отрицательно. Может быть, и мой дядя тоже что-нибудь знал про Кавелина. Я вспомнил об одной беседе с Кавелиным; он говорил о русском дворянстве, которое не сумело сыграть государственную роль в том же роде, как это сделало английское дворянство, взявшее под свою защиту низшие классы и, опираясь на них, заставившее короля дать ему хартию. Наше же дворянство было невежественно и лениво, ничему не училось и прозевало момент. Я рассказал об этом мнении Кавелина дяде, и он вспылил: он очень некрасиво выругал профессора.

Тогда вопрос об освобождении крепостных крестьян волновал всю Россию. На железных дорогах пассажиры третьего класса, крестьяне, вели открыто неумолкавшие разговоры об освобождении. То же самое было и на собраниях интеллигентных людей, в театрах и ресторанах. Помещики со страхом ждали, когда и как разрешится надвинувшаяся на них туча, и молились богу: «Пронеси, господи, тучу мороком!»

В то время, как дядя и тетушка были озабочены этим государственным вопросом, молодые члены семьи жили совершенно вдали от душевной тревоги старших. Я сошелся ближе других со старшей кузиной. Она отличалась большой начитанностью и была серьезнее младших сестер. Я целые дни проводил с Анетой. Другие кузины постоянно отсутствовали. Они бегали по дубовым и липовым лесам, искали грибы, купались в пруду, не задавались высшими интересами, – словом, жили полной растительной жизнью. Немножко интересовались офицерами полка, расквартированного в