Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

— Тебе же нравилось вроде.

— Да и сейчас нравится, но...

— Но?

— Да я тут познакомился с одним смежником, Виктор зовут. Он как ко мне в первый раз попал, ну не могу других слов подобрать, извини, обосрался просто. Не физически, а перепугался в смысле. Я-то поначалу не понял, с чего он. А теперь он даже работать к нам переходит, вот как проникся. А я всё думаю, что может и не стоило ему узнавать, куда ещё идут те узлы, что он проектировал.

— Что значит поначалу?

— А? А. Я не то, что понимаю его, но если так задуматься, то постороннему человеку может быть и правда страшно, что мы делаем. Мы-то привыкли.

— Не, не, не привыкли. Не то. Помнишь наш разговор у озера, когда выпуск был после универа и ты ещё сомневался, а потом попросил меня запомнить этот разговор и напомнить про него, если сомневаться начнёшь.

— А, это. Я уж и забыл.

— В том и смысл, вот, напоминаю.

— Ну ладно-ладно, помню я. И всё ещё согласен с собой тогдашним.

— И не боишься?

— И не боюсь.

Павел замолчал и допил остывший уже до комнатной температуры чай.

— Но опасение есть всё же какое-то. Каждый день день ведь они растут, он, — кивок в сторону её живота, — Тоже растёт.

— Она.

— Она. И как будто каждый хороший день приближает плохой. Да не, я помню тервер и понимаю, что это ерунда, но всё-таки.

— И что за плохой день? Думаешь, что ну как они и правду нас затопят?

— Не, это вряд ли. Просто, помнишь, тогда, у озера мы говорили и про то, что рано или поздно это закончится, а теперь мне всё чаще кажется, что а вдруг нет, а вдруг навсегда это. Некомфортненько.

— Стареешь.

***

Прямо напротив двери стояла корова с головой свиньи. Корова была пятнистая, свинья держала в зубах сиреневый огурец. Розовая краска на правой щеке у неё облупилась и стал виден серый пластик. На стенах и потолке коридора не было свободного места. Отовсюду торчали какие-то носы масок и руки целлулоидных пупсов, свисали светящиеся сосульки и просто разноцветные стеклянные литые шары с застывшим внутри пузырьком воздуха, топорщились меховые иглы и бумажные цветы, круглились гипсовые груди размером с арбуз и арбузы цвета баскетбольного мяча. Редкие участки оставшейся плоской поверхности были закрыты портретами никогда не бывавших здесь людей, детскими рисунками, фотографиями, изменяющимися в зависимости от угла, под которым на них смотрели, старыми картами, кусками обоев, вставленными в рамку, похвальными грамотами, почётными дипломами, отходившими своё банкнотами и прочей бумажной чешуёй. Рисунок плитки на полу тоже менялся с каждым шагом.

Наташа мысленно подняла брови подошла к хостес, одетой в неожиданные здесь белую блузку и чёрную юбку-карандаш, назвала себя и прошла за ней. Зал был украшен или, лучше сказать, декорирован не меньше коридора, но Наташа уже не могла воспринимать всё это, детали сливались в одну калейдоскопическую мозаику, из которой глаз иногда выхватывал то связку чеснока, каждая головка которого была похожа на голову младенца, то ещё что-нибудь настолько же ненатуральное. Аггеев поднялся навстречу Наташе со стула, имевшего форму сидящего на воздухе человека, переднюю половину которого отрезали, а оставшуюся часть аккуратно выскоблили.

— Ты выглядишь... Непривычно, что ли, — cказала Наташа, держа руку на спинке своего стула.

Аггеев улыбнулся, немного развёл руки, как будто давая лучше рассмотреть грифельно-серый в меловую полоску пиджак, рубашку цвета топлёного молока и тёмно-красный с фиолетовым отливом галстук. Продолжая это движение, он нырнул рукой за чучело зайца с оленьими рогами и достал из невидимой вазы букет из пяти калл.

— Вот, это тебе. Я давно не дарил никому цветов, забыл уже, как это делается. Держи.

Наташа наполовину кивнула, наполовину дёрнула головой, села на стул и положила цветы на скатерть.

— И всё же. В честь чего встреча? — спросила она, раскрыв отпечатанное на розовой бумаге меню, в котором не были указаны цены.

— Я хочу по-настоящему извиниться за то, что сделал. Тогда, у тебя дома и потом ещё, у пруда. Не пытаюсь оправдаться, но тогда я был не в лучшем состоянии, запутался и потерял себя, если можно так сказать.

— Хорошо. А сейчас что? Нашёл?

— Да, наверное так. И ещё я хотел бы начать всё заново. Ну, как будто мы только что вот встретились, а что было раньше, то уже и неважно.

— Неважно, значит. Ну-у-у-у, — протянула Наташа. — Допустим. Мне только воды, пожалуйста, без газа, ага, — Сказала она официантке и, уже в сторону Аггеева, добавила. — Совсем не хочу есть, ты не обращай внимания, заказывай, что собирался.

После некоторого сопротивления Аггеев действительно сделал заказ, а Наташа внутри себя подняла брови ещё выше на словах “бычий хвост, томлёный в мерло”.

— И всё-таки. Откуда вот это — Наташа обвела круговым движением руки зал и показала на костюм. — Вот всё?

— Я работу сменил. Там у них, оказывается, ещё и подъёмные есть и хорошие прямо.

— Что же это за работа?

— Да всё те же машины буду делать, что и раньше, но ближе, скажем так, к той точке, где машина становится машиной.

— Машины, в смысле? Это то место, про которое ты мне рассказывал? Дома и на пруду тоже.

— Ой, давай не будем про это. Ну то, то, что тут такого? И давай больше не будем про то, дома и у пруда тоже.

— Не, ну ещё немножко всё-таки будем.

Аггеев откинулся на спинку стула и с улыбкой поднял руки, капитулируя.

— Вот то всё, что ты мне до этого рассказывал, про разрушение, про жизнь в лагере...

— Я уже не там, кстати, — перебил Аггеев. — Льготная ипотека, новостройка приличная такая. Планирую новоселье устроить, кстати.

— Новоселье? Неважно, ладно. Так куда всё это делось? Или, — Тут Наташа понизила голос. — Это очередной твой новый план борьбы?

— Не-не-не, ты что?! — Аггеев от неожиданности рассмеялся. — Какой ещё план? Это в прошлом всё. У меня, видать что, ПТСР был после того случая, м-м-м, происшествия, ну ты понимаешь.

— Нет, я всё