Чужъ - Вадим Беликов

— Потому что он — звук, — сказала сестра. — Шёпот.

— Это плохо… Его нельзя рассечь. Мы не справимся.

— Почему же? — Зоря улыбнулась. Устало, но с огоньком. — Я думаю, он один. Переходит от одного к другому через исповедь. Пока носитель не наложит на себя руки.

— Герасий тогда должен был умереть уже давно.

— Но часовня держит его — вот он там и засел. А значит, это и правда бесовское.

— А ещё это значит, что ты следующая после Глафиры. — Я посмотрел на неё. — Зоря.

— Верно.

— Тогда надо спрятать Глафиру в часовне и думать, как избавиться от… шёпота.

Сестра обняла меня. Руки её сомкнулись на спине, прижали крепко — не как в детстве, а как воин воина перед боем. От неё пахло травами и дымом.

— Я всегда восхищалась твоей находчивостью. В любой ситуации. — Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Значит, ты уже видишь следующий шаг, пока я отведу Глафиру в часовню.

— Как говорила матушка… отсутствие души даёт мне ясность мыли. Ничего не мешает. Ты права: надо понять, как именно Наговорник попал сюда. Так было в деревне не всегда — значит, он проник извне. Я пойду к старосте. Расспрошу.

Она поцеловала меня в щёку, тепло, как в детстве, когда провожала в лес за хворостом. И скрылась в доме. Дверь хлопнула.

Я пошёл к дому старосты. Улица уже потемнела — вечер опускался быстро. Солнце ушло за лес, только край неба ещё тлел рыжим. Тени вытянулись, слились, поглотили плетни и дворы.

Деревня готовилась ко сну. Баба гнала гусей с речки — птицы гоготали, растопыривали крылья, не хотели идти в загон. Она хлопала по ним прутом, ругалась вполголоса. У соседнего двора мужик заводил корову в хлев — та мычала, упиралась, он тянул её за рога, приговаривал что-то ласковое. Пахло парным молоком, сеном, дымом. Из труб поднимались белые столбы, прямые, в безветренном воздухе они стояли как свечи. У колодца девка набирала воду — ведро стукнулось о сруб, цепь заскрипела.

Я подошёл к дому Мирослава. Дверь закрыта. На стук никто не ответил. Я толкнул — заперто. Окна темны. Даже лампады не теплилось. Старосты не было.

Осмотрелся. Двор старосты был пуст, но земля под ногами говорила больше, чем люди. Я присел на корточки. Следы. Свежие. Сапоги — подошва с рубчиком, каблук стоптан на левую сторону. Мирослав ходил здесь недавно.

Провёл пальцем по отпечатку. Глина ещё влажная, не заветрилась. Следы уходили за калитку, на улицу. Я двинулся по ним. Сапоги старосты впечатались глубоко, шёл один, не сворачивая.

У плетня след наступил на цветок. Ромашка. Стебель сломан, лепестки ещё белые, не увяли. Значит, прошёл он здесь, когда солнце уже клонилось к закату, но до темноты.

У колодца следы свернули с главной улицы на тропу. Здесь земля была мягче — колея от телег, присыпанная соломой. Ещё один цветок. Василёк. Втоптан в глину, синие лепестки смяты. Я поднял голову. Тропа вела за околицу, к лесу. К кладбищу.

Я выпрямился. Следы уходили в темноту, под кроны старых вязов. Туда, где белели кресты.

Глава 18. Причина

Кладбище лежало за околицей, на пологом холме. Старые вязы обступали его стеной — стволы кривые, кора в трещинах. Ветви свисали низко, почти касались крестов. Кресты стояли неровно — одни покосились, другие ушли в землю по перекладину. Между ними холмики, поросшие бурьяном. Где могила свежая, там земля ещё не осела, просела ямой, и в яме стояла вода.

Я увидел его сразу. Мирослав стоял у дальней могилы, спиной ко мне. Плечи опущены, голова наклонена. Одет в ту же рубаху, что днём, — только без пояса, ворот расстёгнут.

Ночь уже спускалась. Небо на востоке небо стало чёрным. На западе ещё тлела рыжая полоса, но и она гасла. Туман пополз из низины, цеплялся за кресты, за стволы вязов. Я пошёл к нему. Сапоги ступали по мокрой траве, по опавшим листьям. Он не обернулся.

— Хотел сказать мне, что в такое время негоже на кладбище ходить? — Голос у него был ломаный, будто он долго молчал и только сейчас заговорил. Потёр глаза ладонью, повернулся боком. — К отцу пришёл, проведать. Надеюсь, вы с сестрой нашли причину наших бед.

— Нашли, — сказал я. — Скажи мне: кто первым покончил с собой после исповеди?

— Так сразу и не скажешь. — Мирослав опустил взгляд. — Лукьян, вы нашли причину, так ведь? Расскажи о ней.

— Наговорник.

— Никогда не слышал.

— Это хорошо, потому что его только слышат. Попадает в тебе в голову после того, как ты выслушал исповедь другого человека. Копается в памяти и заставляет прокручивать самые постыдные поступки снова и снова. Изводит чувством вины и стыда до степени крайнего отвращения к самому себе. Остаётся только один выход.

— Самоубийство. — Мирослав кивнул. Повернулся ко мне. — Это звучит… страшно. Не потому что ты видишь свои грехи, а потому что человек накладывает на себя руки от правды. Правды о себе.

— Этого я не понимаю, — сказал я. — Обычно я читаю противника: его повадки, привычки, мотивы. Здесь даже тела нет. Я не могу оценить угрозу. Поэтому мне надо знать всё, что предвещало его появление.

— Что ты имеешь в виду? — Мирослав прищурился.

— Я не испытываю вины. Стыда. Я не понимаю, как человек может убить себя из-за правды о своих деяниях.

— Ты ничего не чувствуешь? — Он подошёл ближе, поднял брови. — То есть совсем?

— Я чувствую телесную боль. Дискомфорт. Голод. Жажду. Усталость. Холод. Жар. Давление на кожу. Зуд. Тяжесть в мышцах. Сонливость. Бодрость. Я понимаю, когда телу хорошо — после еды, после бани, после сна. Я понимаю, когда телу плохо — после раны, после долгой ходьбы, после бессонной ночи. Но переживания людей… самобичевание, сомнения, жалость, раскаяние, стыд, обида, страх за других, тоска по умершим, любовь — этого я не чувствую. Этого во мне нет.

Староста закинул руки за спину, усмехнулся криво. Покачал головой. Глаза его бегали по моему лицу.

— И как ты вообще живёшь? — спросил он. — Без жалости, без стыда, без любви… Ты же не спиленное дерево. Ты ходишь, говоришь, помогаешь нам. Зачем? Если тебе всё равно, умрём мы или нет, зачем ты здесь? Как можно жить и не чувствовать того, что чувствуют все люди? Это же… это же всё, что у нас есть. Ради этого мы живём. Ради этого умираем. А ты…

Он замолчал, потирал тонкие пальцы на руке.

— У меня есть такой же вопрос к вам, — сказал я. — Если