Чужъ - Вадим Беликов

— Спокойнее. — Мирослав положил руку ему на плечо. Ладонь у него была широкая, крестьянская, но сейчас подрагивала. — Ты видишь больше, чем мы, так?

— Так.

— И ничего?

— Всё на своих местах.

— И… что это значит? — Мирослав повернулся к Зоре.

Она посмотрела на меня с немым вопросом.

— Значит, — начал я, — что тела нет. Проявлений в этом мире. Одержимости. Но… обычно я даже духов вижу.

Тишина повисла в горнице. Слышно было, как муха бьётся в окно. Глафира замерла на лавке, перестав раскачиваться. Мирослав сглотнул — кадык дёрнулся. Радомир перекрестился, выдохнул.

Я почесал затылок. Пальцы прошлись по влажным волосам, по шраму, что тянулся от уха к макушке.

Зоря стояла, свела губы, руки в боки.

— Я помогу, — сказал я. — Только, староста, ты будешь должен вещь мне. Самую близкую, какая только есть.

— Самую близкую… — Мирослав распробовал слова на вкус, будто они горчили. — Ни денег, ни иного добра? Просто… безделушку?

— Не безделушку. — Я подошёл к выходу, взялся за дверную ручку. — Трупы есть ещё свежие? Рассмотреть бы.

— Нету. Всех похоронили.

— Раскопать надо.

Глафира одёрнулась на лавке, вжалась спиной в стену. Радомир фыркнул, покачал головой:

— Точно колдун.

— Лукьян, давай без этого, — Зоря улыбнулась неловко, развела руками, будто извиняясь перед остальными.

— Надо определить, было ли самоубийство на самом деле, — сказал я. — Были ли паразиты в их телах. Осмотреть внимательно, как именно подтолкнули каждого. Следы проклятий, порч. Может, на телах будет…

— Давай для начала с отцом Герасием поговорим. Он видел каждого перед смертью. — Зоря взяла меня за руку и вышла со мной наружу.

Мы оказались вдвоём. Ветер развеял её волосы — русые пряди взметнулись, упали на плечи. Солнце осветило лицо, тени под глазами стали глубже.

— Если тут ничего не найду — мы уйдём, — сказал я. — Поверь мне, тут нет даже следов иного.

— Давай попробуем хотя бы. — Она взяла мою ладонь в свою. Пальцы её скользнули между моими — тонкие, тёплые. Переплела ладонь к ладони, сжала. — Негоже людей без помощи оставлять.

— Тогда пошли к Герасиму. — Я сжал её руку крепче. Потная, тёплая.

Мы шли по улице. Деревня провожала нас взглядами. Баба с корзиной белья застыла у плетня, прижала узел к груди. Мужик у кузни опустил молот, уставился исподлобья, пот со лба вытирать не стал — так и замер с тряпкой в руке. Дети перестали играть, сбились в кучку, смотрели молча. Старик на лавке отложил корзину, прищурился, провожал нас взглядом, пока мы не прошли.

Часовня стояла на краю деревни, у самого леса. Небольшая, рубленая из сосновых брёвен, уже потемневших от времени. Крыша двускатная, крытая дранкой, конёк порос мхом. Над входом — крест деревянный, простой, без позолоты. Ступени выщерблены тысячами шагов. Стены проконопачены мхом, кое-где пакля выбилась наружу. Оконце одно. Внутри темнело.

Рядом с часовней — звонница. Три столба, перекладина, на ней — колокол. Небольшой, бронзовый, с зеленоватым налётом. Верёвка свисала вниз, конец обмотан вокруг столба.

Дверь часовни была закрыта. Зоря поднялась на крыльцо. Я за ней. Она стукнула раз — костяшками, осторожно. Тишина. Стукнула ещё — громче. За дверью не отозвались.

— Отец Герасий! — позвала она. Голос дрогнул, но она выпрямилась, поправила пояс на безрукавке. — Это Зоря, знахарка. Я с братом. Открой, пожалуйста. Мы поговорить.

Тишина. Только ветер качнул колокол — тот глухо звякнул, и звук поплыл над деревней, затихая.

— Может, в другом месте он? — спросил я.

— Нет. Видела его тут когда пришла. — Зоря постучала снова. Настойчивее. Кулаком.

Мы ждали. Ветер качнул верёвку колокола — та заскребла по столбу. Где-то в лесу за часовней заухала сова. Солнце уже клонилось, тени вытягивались, ползли по земле. Она всё стучала.

За дверью послышались шаги. Медленные, шаркающие — будто ноги не поднимали, а волокли по полу. Остановились. С той стороны донёсся голос:

— Исповедоваться… нельзя.

Пьяный. Слова спотыкались друг о друга, слипались в кашу.

— Нельзя брагу в часовне распивать, — сказала Зоря. Голос у неё стал строже, плечи расправились. — Открой, поговорить надо.

— Кто вы?

— Знахарка я. И мой брат.

За дверью закашлялся батюшка. Потом сплюнул.

— Знахарка — это… значит, бесовское это. Нельзя тебе сюда.

— С каких пор? — спросила Зоря.

— Сначала было Слово… и Слово было Бог…

Я достал серп. Лезвие тускло блеснуло. Сунул остриё в щель между дверью и косяком, нащупал крючок. Дёрнул. Железо скрежетнуло, крючок выскочил из петли. Дверь подалась. Я рванул её на себя.

Отец Герасий стоял, привалившись плечом к дверному полотну. Когда дверь ушла — он потерял опору и рухнул лицом вперёд. Грохнулся на дощатый пол, выставил руки — не успел. Лоб приложился о половицу. Глухой стук. Он застонал, перевернулся на спину, заморгал.

Был он немолод — лет пятьдесят. Волосы седые, сальные, прилипли к черепу. Борода редкая, клочьями, в крошках. Ряса чёрная, заляпанная воском и брагой, на животе — мокрое пятно. Из-под рясы торчали босые ноги — грязные, с жёлтыми ногтями. В руке он сжимал глиняную кружку — пустую, но ещё пахнущую кислым. Глаза мутные, красные, белки в лопнувших жилках. Он щурился, пытался рассмотреть нас, с трудом.

— Радомир! Радомир! — заорал он, дрыгая ногами по полу, пытаясь отползти. — Разбойники тут! Грабят!

Часовня была бедной. Тесная. Четыре шага в длину, три в ширину. Стены брёвна, ничем не крытые, только мох в пазах. Пол дощатый, грубо струганный, доски ходили ходуном. В углу — аналой, на нём крест деревянный, потрескавшийся. Рядом — Евангелие в кожаном переплёте, страницы засалены, углы обтрёпаны. Икона Богородицы в углу — доска выгнута, лик потемнел. Лампада не горела, чадил огарок свечи на подсвечнике.

Пахло воском и кислым перегаром. У стены валялась бутыль мутного стекла, пустая. Рядом — вторая, початая. Запах браги смешивался с запахом немытого тела и старой рясы. Под аналоем — лужа, не то пролитое вино, не то что похуже. Мухи кружили над ней.

— Разговор есть.

Глава 17. Слово

Мы вошли в каморку следом за Герасием. Он провёл нас через узкий проход за алтарём, я пригнулся, плечи задевали брёвна. Каморка была чуланом — крохотная, в три шага длиной, в два шириной. Такие в деревнях зовут клетью или закутом. Здесь хранят муку, соленья, старую утварь. Но Герасий жил тут.

Воняло кислым потом, старой брагой и чем-то сладковатым — не то гнилые яблоки, не то застоявшаяся моча. Воздух спёртый, хоть топор вешай. Окон нет — только щель под потолком, заткнутая тряпкой.

У