Чужъ - Вадим Беликов

— Почему?

— Потому что я так пахну для тебя.

— Это ложь.

— Ты не веришь мне? Это потому что твоя сестра говорит плохо обо мне.

— Она боится, что ты со мной рядом, потому что ждёшь, когда я верну душу. Чтобы забрать её себе.

— Все души принадлежат мне. И твоя тоже, — ответила она.

— Значит, Зоря права.

— Права. Но это не значит, что мне не нравится быть рядом с тобой.

Конь ступил на околицу. Я натянул повод. Остановились.

Березно лежало в низине, у ручья. Избы рубленые, конопаченные, крытые тёсом. У каждой — огород: гряды ровные, капуста завилась в кочаны, репа налилась, ботва зелёная, густая. Плетни прямые, подпёртые свежими кольями. У колодца — ведро на цепи смазанной. Ворота на кованых петлях.

Люди занимались делами. Мужик у кузни точил косу — камень ходил по лезвию, искры брызгали в траву. Рядом подмастерье раздувал меха. Баба несла корзину с бельём к ручью, другая тут же полоскала, закатав рукава по локоть. Дети играли у плетня — двое мальчишек гоняли обруч палкой, девчонка сидела на корточках, лепила из глины. Старик на лавке плёл корзину, пальцы ловкие, быстрые. Собака лежала у его ног, выкусывала блох.

Пахло свежим хлебом, крапивой. Где-то мычала корова. Где-то стучал топор.

— Мирно тут, — сказала Мара. Голос над ухом, тихий.

— Ты знаешь, что творится в этом месте? — спросил я её.

— У Зори спроси.

— Значит, не знаешь?

— Знаю. Умирают тут. От мала до велика.

— Почему?

— Иногда правда кажется страшнее лжи, а чистота перед собой в могилу сводит. — Она поцеловала меня в щёку. Губы холодные, мягкие. Прижалась. Нос уткнулся мне в лицо — прохладный, гладкий. Пахнуло таволгой. Медовое тепло, горький стебель, речная свежесть. И тишина.

Мары не стало. Конь переступил с ноги на ногу. Повод качнулся в моей руке. Ветер шевелил гриву. На плече остывал влажный след от её щеки.

Я тронул повод. Конь пошёл шагом по улице. Копыта стучали по утоптанной глине. Люди оборачивались. Баба с корзиной застыла, проводила взглядом. Мужик у кузни опустил косу. Дети перестали играть — смотрели молча, прижавшись к плетню.

Дом старосты стоял на взгорке. Отличался от прочих — выше, крепче. Рублен в два жилья. Окна в свинцовых переплётах, стёкла мутные, но целые. Крыльцо высокое, с точёными балясинами. Над дверью — подкова, прибитая концами вверх. Рядом — пучок зверобоя, свежий, ещё зелёный.

Я спешился. Бросил повод на коновязь. Поднялся на крыльцо. Дверь приоткрыта.

Изнутри — голос. Родной, женский.

— …надо кору дубовую, сушёную. И мёд. И чистое полотно. Я сама приготовлю, ты только принеси.

Глава 16. Правда

Я толкнул дверь. Внутри чисто, пахнет влагой. Полы дощатые, выскоблены добела. На окнах — занавески льняные, с вышивкой красной нитью. В углу — печь, белёная, с лежанкой, на ней овчина. На столе миски глиняные, крынка с молоком, краюха хлеба. В красном углу икона Богородицы, плат расшитый, лампада теплилась. Половики на полу пёстрые, домотканые. У стены лавки, на них — подушки, набитые сеном.

Зоря стояла у стола. Одета по-походному: рубаха льняная, поверх безрукавка кожаная, шнуровка тугая. Порты суконные, заправлены в сапоги. На боку — сумка кожаная, через плечо, клапан откинут — видать, рылась недавно. В руках — пучок травы. Зверобой. Волосы русые, распущены, упали на плечи, на спину. Лицо свежее, чистое, но под глазами тени.

Рядом с ней староста. Молодой, лет тридцати. Плечи широкие, руки крестьянские — в мозолях, но чистые. Борода русая, короткая, стрижена. Одет в рубаху вышитую, пояс с медной пряжкой. Сапоги яловые, добротные. Глаза серые, ясные.

У стены, на лавке, сидела женщина. Голова опущена, руки на коленях — пальцы сцеплены. Платок тёмный, надвинут на лоб. Лица не видать.

У двери стоял мужчина в доспехах. Подтянутый, жилистый. Кольчуга до колен, поверх — нагрудник кожаный, с железными бляхами. На поясе меч. Усы длинные, русые, свисали вниз. Глаза цепкие, быстрые. Осмотрел меня с головы до ног. Пальцы напрягались.

Зоря обернулась. Увидела меня. Лицо дрогнуло. Улыбка разошлась медленно, растянула губы, тронула щёки.

— Ты кто такой ещё, входишь как к себе домой? — сказал мужчина в доспехах. Меч вышел из ножен наполовину. Лязгнул металл.

— Это мой брат. Лукьян. — Зоря бросила пучок трав на пол. Подбежала. Обняла. Руки крепко сжали рёбра — я почувствовал тепло сквозь кафтан. Затем отстранилась. Посмотрела мне в лицо. Глаза влажные, серые, в красных прожилках.

— Отпустил тебя всё-таки Мстислав. Выпустил из клетки.

— Из какой клетки? — спросил я.

— Ты же в тюрьме сидел. Я сюда пришла помочь, чтобы вызволить тебя.

— Я выполнял поручение князя в обмен на свободу.

— Что? — Зоря отошла на шаг. Улыбка сползла.

— Долгая история. А когда вернулся, сказал, что ты сюда пошла. Людям помогать.

— Вот оно как, старый… — Зоря посмотрела на старосту.

Тот вышел вперёд. Плечи расправил, но неуверенно. Остановился в двух шагах. Осмотрел моё лицо — сперва правую половину, молодую. Потом левую, старую. Глаза задержались на морщинах, на седом глазу. Зрачки его сузились. Три пальца правой руки сами сложились в щепоть, поднеслись ко лбу, к груди, к плечам — перекрестился. Затем отряхнул рубаху, будто пыль согнал.

— Мирослав, — сказал он. — Староста здешний. А это Радомир, наш стражник, за порядком смотрит.

Мужчина в доспехах у двери кивнул. Меч в ножны убрал, но пальцы с рукояти не снял.

— А это Глафира, — продолжил Мирослав, кивнув на женщину у стены. — У неё дочь позавчера… покончила с собой.

Глафира не подняла головы. Пальцы на коленях сжались крепче.

— Беда у нас, — выдохнул староста. — Люди сами себя губят. За последние два месяца — шестеро. Первый — пастух, в петлю полез. Второй — кузнец, выпил щёлок. Третий — вдова, кинулась в колодец. Четвёртый — парень молодой, бросился на косу горлом. Пятая — девка, утопилась в ручье, где воды по пояс. Шестая — дочь Глафиры, повесилась на собственной косе в сарае. И это только те, кого нашли. Может, ещё кто в лесу лежит. Мы не знаем.

— Нам-то что, — сказал я. — Зоря, пошли домой.

Радомир и Мирослав переглянулись. Женщина завыла в себя — тихо, утробно, раскачиваясь на лавке.

— Лукьян. Помочь им надо. — Зоря взяла меня за руку. Пальцы тёплые, крепкие.

— Зачем? Мало ли самоубийц?

— Ты же понимаешь, что неспроста так.

— Возможно. Только обвинения с меня сняты. Можно идти.

Староста прокашлялся. Посмотрел на сестру.

— Сколько заплатить нам? — спросил он. — Что попросите взамен?

— Ничего не попросим. — Зоря не сводила с меня глаз. — Помоги