Чужъ - Вадим Беликов

Глава 15. Очищение

Я стоял в зале князя Мстислава. Голова богатыря лежала у моей ноги. Лицом вверх. Глаза-бельма смотрели в потолок. Рот приоткрыт. Слюна застыла на губах серой коркой.

Зал был высокий. Своды терялись в темноте под крышей. Свет падал из узких окон. Пол дощатый, устлан медвежьей шкурой у княжьего места. На стенах — щиты, мечи, рогатины. В углу печь, белёная, с изразцами. Жарко.

Князь сидел на дубовом стуле с высокой спинкой. Пальцы вцепились в подлокотники. Лицо серое. Морщины глубже, чем в прошлый раз. Глаза впалые, смотрели прямо на голову. На лицо, что когда-то было человеческим.

По бокам от него — двое. Тот, что с чёрной бородой, стоял справа. Руки скрестил на груди. Пальцы мяли рукав кафтана. Губы сжаты. Глаза бегали — от головы ко мне, от меня к голове.

Второй — Радко. Советник с глазами-щёлками. Стоял слева. Писало в руке замерло над дощечкой. Смотрел на голову, не моргая. Кадык дёрнулся — сглотнул.

Все молчали. Воздух в зале загустел. Свечи на столе князя оплывали, воск капал на столешницу. Где-то под потолком билась муха — жужжала тонко, отчаянно.

Князь подался вперёд. Стул скрипнул. Пальцы разжались, легли на колени.

— Это он? — голос глухой, с хрипотцой.

— Богатырь, что твоих дружинников убивал, — ответил я.

Радко подошёл ближе. Опустился на корточки. Пальцы коснулись лба гиганта — кожа холодная, восковая. Он всматривался в замершие глаза.

— Где Горислав и дружинники? — спросил бородатый.

— Все мертвы.

— Упокой Господь их души. — Князь перекрестился. — Погибли славно?

— Не все.

— Что ж… Не нам мёртвых судить. — Мстислав привстал.

— Лукьян, он разговаривал? — Радко коснулся пальцем лба гиганта.

— Мычал, как больной человек. Не разобрать. Знаю только, что звали Ильёй.

Князь нахмурился. Брови сошлись, прорезали глубокую складку на переносице. Опустился на стул — тяжело, будто ноги подкосились. Пальцы снова вцепились в подлокотники.

Радко приподнял бровь. Писало в руке дрогнуло. Он выпрямился, отряхнул колени. Глянул на бородатого.

Затем засмеялся тихо. Смех сухой.

— Я же говорил вам. Это Илья.

— Не может быть… — Бородатый помотал головой. — Ты уверен?

— Кот называл его так.

— Кот? — Радко прищурился.

— Долгая история.

— Илья, значит. — Князь почесал подбородок. — Значит, россказни не врали.

— Знали его? — спросил я.

— Я нет. Но мой отец — да. Радко, расскажи ему.

Радко выпрямился. Писало отложил на стол. Сцепил пальцы перед собой. Заговорил ровно, без спешки.

— Отец князя Мстислава, Всеволод, имел при себе воина. Илью. Росту огромного, силы нечеловеческой. Бился он за князя в каждой битве. Крушил ряды врагов, как дети ломают игрушки. Слава его бежала по всей земле — от Волги до Днепра. Никто не мог его одолеть. Никто не смел встать против.

Он сделал паузу. Свечи на столе оплывали.

— А потом Илья вдарился в православие. Да так сильно, что убивать перестал. Грехом назвал. А битва намечалась знатная. Всеволод собирал войско против половцев — те шли на Велиж, жгли деревни, людей угоняли в степь. Князь звал Илью. Тот отказался. Забрался в лес и стал там жить с женой своей. Была она беременна.

Радко перевёл дух. Голос стал тише.

— Всеволод ту битву проиграл. Войско полегло. Брата его убили. Сам князь едва ушёл. И затаил он на Илью справедливую злобу. Проклял его. Направил дружинников, чтобы схватили за предательство. Но те не вернулись. Все. До единого.

Радко замолчал. Глаза-щёлки уставились на голову у моих ног.

— Тогда Всеволод нашёл колдуна, молодого и странного. Лицо красное, глаза чёрные, как мгла. Вёл себя вызывающе как хозяин всему. Тот пошёл к богатырю. И был единственным, кто вернулся. Сказал, что отныне богатырь проклят. А взамен забрал он…

Князь Мстислав встал. Стул скрипнул. Радко осёкся на полуслове.

— Но богатырь всё убивал и убивал, да с жестокостью невиданной даже поганым, — сказал князь.

— Что с моим наказанием? — спросил я.

— Снято, после такого подвига. — Радко встал рядом со мной. Заслонил князя. Лицо улыбнулось. — Ты волен идти куда пожелаешь, Лукьян. Сказать тебе только хотим мы. Сестра твоя, Зоря, приходила сюда, за тобой. Затем отправилась она в деревню Березно. Людям помогать. Мы сказали ей, что за подвиг твой земля простит тебя, а она… предложила помощь нам в ответ. Добрая женщина. Березно. Деревня на отшибе, у старого оврага. Дворов двадцать. Люди состоятельные, ремесленники. Да вот только беда там завелась.

Я смотрел на Радко. Улыбка его стала шире.

— Что за беда?

— Убивают себя.

— Вы её хитростью туда послали? — спросил я.

Радко застыл. Оглянулся. Посмотрел на князя.

— У сестры твоей доброе сердце, как и у тебя. Услышав историю эту, не осталась в стороне. — Радко снова улыбнулся, но глаза остались щёлками. — Ты, пожалуйста, отдохни в бане. Накормим мы тебя. А то выглядишь и пахнешь будто с похода дальнего.

Я принюхался к себе. Поднял руку. От рукава несло болотной тиной, дымом костра и застарелой кровью.

— Хорошо.

Радко вышел первым, и я за ним — через княжий двор, мимо стражи, вниз по ступеням. Он шёл быстро, говорил без остановки, но я не слушал.

Баня стояла за теремом — низкий сруб, тёплый свет в оконце. Радко толкнул дверь. Пар ударил в лицо. Пахло берёзовым веником, смолой, нагретым деревом. В предбаннике на лавке уже лежала чистая рубаха и порты.

— Мойся, ешь, отдыхай. А утром — в Березно. Коня дам. — Он хлопнул меня по плечу и замер в проёме. — И да, за Горислава отдельное спасибо. Париться умеешь?

Я кивнул. Радко вышел, дверь за ним закрылась.

Баня стояла за княжьим теремом — низкий сруб, почерневший от времени. Стены из толстых брёвен, проконопаченные мхом. Крыша крыта дранкой, конёк порос мхом. Оконце маленькое, забранное бычьим пузырём — свет сочился мутный, жёлтый. Из двери тянуло теплом и прелой древесиной.

Я вошёл в предбанник. Лавка у стены, на ней — чистая рубаха и порты, сложенные стопкой. Ковш деревянный на крюке. Пол дощатый, грубо струганный, но чистый.

Стянул кафтан. Ткань задубела от пота и крови, стояла колом. Бросил на лавку. Доспех расстегнул — пластины лязгнули, легли на пол. Рубаху через голову — прилипла к телу. Порты скинул, сапоги сбросил. Остался голый. Тело в шрамах, в синяках, крови.

Вошёл в парную. Полумрак. Воздух сухой, ещё не прогретый. Печь-каменка стояла у стены — груда булыжников, сложенных конусом, с железной дверцей. Я открыл её. Зола внутри старая, серая. Выгреб в ведро. Взял дрова из угла — берёзовые поленья, сухие, звонкие. Сложил в печи колодцем. Сверху