Чужъ - Вадим Беликов

Ведро лежало у стены. Старое, деревянное, обручи ржавые, но целые. Цепь уходила вверх — к вороту, к свету. Я взялся за неё. Холодная. Потянул. Звенья натянулись, но выдержали. Ворот наверху скрипнул, но не шелохнулся — заклинило намертво.

Я полез.

Пальцы сомкнулись на цепи. Ржавчина крошилась в ладони, осыпалась в глаза. Ноги упёрлись в стену колодца — глина влажная, скользкая. Подтянулся. Раз. Другой. Я замирал после каждого движения, слушал. Наверху — тихо.

Лез медленно. Ноги скользили по глине, сапоги оставляли глубокие борозды. Цепь врезалась в ладони. Подтяг — замер. Подтяг — замер. Свет становился ближе.

Голова вышла из дыры. Я пригнулся и огляделся.

Я вылез до пояса. Упёрся локтями в край дыры, подтянул ноги. Перекатился на спину, замер.

Двор пуст. Конюшня разрушена — стена пробита, доски висели на гвоздях. Земля истоптана огромными следами. Ворота повалены. За ними — болото, кочки, мёртвые деревья.

И река. Вдали, за болотом, блестела вода. Широкая, светлая. Течение играло на солнце, дробило лучи.

Я пошёл к конюшне. Земля под сапогами мягкая, влажная, глушила шаг. Дверь висела на одной петле. Я протиснулся боком, не задев.

Внутри пахло смертью. Половина коня лежала у дальней стены. Передние ноги, грудь, шея. Голова запрокинута, глазницы пусты, губы оттянуты от зубов — жёлтых, сточенных. Шкура натянулась на рёбрах, просела между ними. Задней половины не было — только рваный край, где мясо отрублено или оторвано. Внутренностей нет. Сухо. Даже мухи не кружили.

Рядом — бадья для корма. Деревянная, грубо сколоченная, с обгрызенным краем. Внутри — овёс. Сыпали недавно. Зёрна лежали горкой, чистые, не заплесневелые. Половина просыпана мимо, на пол, на грязную солому. Овёс смешался с землёй, с конским волосом

— Лукьян.

Шёпот из-под пола. Я присел. Доска отошла. Под ней, в неглубокой яме, на спине лежал Горислав. Землёй засыпался наполовину — только грудь и лицо торчали. Грязный, бледный. Глаза красные.

— Хорошо, что ты жив, — прошептал он. — Думал, найдёт меня.

— Надо убить его, — сказал я.

— Бежать надо. — Горислав раскрыл шире глаза. Зрачки дрожали.

— Ты приманишь его. А я ему голову снесу.

— Ты видел, что он сделал с Секачом и котом? — Он завозился под досками, земля посыпалась с плеч. — Я лучше тут. Мне так спокойнее. Правда, жрать хочу. У него в доме не будет ничего съестного?

Он горько посмеялся. С натугой.

— Не двигаться не хочу, ничего не хочу.

Я смотрел на него. Грязный. Мелко дрожал. В яме, под досками, как мышь в норе.

— Он молится у иконы, — сказал я. — В доме. Стоит на коленях. Ты выйдешь во двор. Он услышит. Он выйдет. Я буду ждать наверху, у крыши. Когда он появится — я спрыгну ему на спину и снесу голову. Кожа у него поддается на срез, сухая.

— А вдруг не выйдет задумка твоя? — Горислав сглотнул. Кадык дёрнулся. — Прибьет меня… и тебя потом.

— Да.

Он выдохнул. Зажмурился на миг. Открыл глаза.

— Ладно. Я верю тебе. Что мне остаётся.

— Как только голову ему отсеку — беги. Сразу к реке. Он с той стороны.

— Зачем бежать, если поляжет он?

— Я не уверен, что сдохнет сразу.

— Понял…

— Хорошо. Как на крышу залезу, над дверью — кричи.

Горислав губы сжал, закивал.

Крыша высокая, двускатная, крыта корой и дранкой. Над дверью — выступ. Балка поперечная торчала из стены, на ней держался навес.

Я подошёл к углу дома. Брёвна грубые, в зазорах — мох, пакля. Пальцы нащупали щель. Подтянулся. Сапог упёрся в выступ, в трещину между брёвен. Тело пошло вверх.

Бревно под пальцами скрипнуло. Я застыл. Тихо. Добрался до навеса. Балка поперечная — толстая, в два обхвата, грубо тёсанная. Я ухватился за неё, подтянулся. Мышцы на спине загорелись. Перекинул ногу. Сел верхом. Перевёл дух.

Дальше — выше. По скату крыши. Кора скользила под сапогами. Я полез на четвереньках, цепляясь за дранку, за мох. Один раз нога поехала — я припал к крыше грудью, замер. Выждал. Пополз дальше.

Добрался до конька. Сел. Свесил ноги. Двор внизу как на ладони. Дверь подо мной. Богатырь внутри, чавкал.

Я вынул серп. Рукоять обмотана зелёной тряпкой, влажная от пота. Лезвие тусклое, в зазубринах. Положил на колени.

Горислав выглянул из конюшни. Сперва голова — грязная, волосы слиплись. Потом плечи. Вышел чуть вперёд. Половина тела в земле — рубаха, порты, сапоги в грязи. Стоял, шатался. Посмотрел на меня.

Я поднял серп. Лезвие блеснуло на солнце.

Он вдохнул глубоко. Глаза сжал. Грудь раздулась. Рот раскрылся.

— Илюша-а-а-а-а-а!

Птицы с деревьев сорвались — чёрной тучей, с криком. Чавканье в доме прекратилось.

— Илюша-а-а-а-а-а!

Шаги пошли подо мной. Частые. Два шага — и снаружи будет. Доски дрожали. Дверной проём потемнел. Спина появилась передо мной — горб, рваная кольчуга, позвонки под кожей. Затылок — грязный, в складках. Шлема нет.

— Ээээээээээээээээээээээээээ!

Я спрыгнул. Ноги обхватили шею. Левой рукой вцепился в кольчугу, пальцы зажали рваные кольца. Правой вонзил серп. Лезвие вошло в кожу сбоку, у самого позвоночника. Глубоко. До рукояти.

Богатырь зарычал. Тело дёрнулось. Закрутился на месте. Палица в руке взлетела, снесла угол дома. Брёвна брызнули щепками. Я держался. Ноги сжали шею крепче.

Я рванул серп на себя. Лезвие вышло из раны с влажным хрустом. Горячая кровь плеснула на пальцы.

Богатырь взревел. Тело качнулось вперёд. Ноги понесли его к конюшне. Палица взлетела. Ударил. Крыша разлетелась в щепки. Доски, кора, труха брызнули в стороны. Горислав выскочил из-под обломков, побежал. Без оглядки.

Илюша повернул голову к нему. Шея хрустнула, натянулась. Серп пошёл легче. Мясо расступалось под лезвием. Кожа натянулась, затрещала. Я выгнул тело, упёрся коленями в горб. Дожал.

Голова покосилась набок. Повисла на лоскуте кожи. Глаза-бельма уставились в небо. Рот раскрылся, слюна потекла по щеке.

Богатырь присел. Мышцы на ногах вздулись. Прыгнул. Мы взлетели. Ветер ударил в лицо. Двор внизу — конюшня, болото, река. Горислав бежал, маленький, как муравей. Туша накрыла его тенью.

Приземлился рядом с десятником. Земля дрогнула. Горислав упал от грохота. Распластался на земле, закрыл голову руками.

Толчок. Я срезал голову. Она отвалилась — повисла на сухой коже, закачалась. Из дыры в шее хлынула кровь. Туша пошатнулась. Колени подломились. Руки упёрлись в землю. Палица выпала. Тело рухнуло на бок.

Я спрыгнул. Отошёл на шаг.

В дыре, из шеи, по рваному позвоночнику уходили жгуты. Белые, прозрачные, в палец толщиной. Они тянулись из глубины, из груди, из живота. Впивались прямо в голову. В мозг. В глазницы.

— Режь белые лоскуты! — крикнул