Чужъ - Вадим Беликов

— Тварь проникает в костный мозг, в голову, крепится к мышцам, управляет телом. Но богатырь помнил, кто он. По крайней мере, пытался. Я думаю, он даже знал, что заражён.

— С чего взял? — Горислав поправил кафтан, подвязал пояс. Смотрел на мёртвую тушу.

— Молился. Может, пытался изгнать из себя это.

— У меня мурашки по коже. Что нам делать?

— Отнесём голову богатыря князю. Но сначала — отведу тебя к сестре.

— Понял. — Горислав шмыгнул носом. Грязным рукавом вытер лицо — размазал кровь и сопли по щеке.

— Принеси его шлем. — Я кивнул на тело. — Он в доме.

Горислав кивнул и пошёл к хижине Ильи. Шагал медленно. Руки болтались вдоль тела — плети, ненужные. Пальцы тёрлись друг о друга. Голова поникла, подбородок уткнулся в грудь. Плечи опущены. Кафтан рваный, в прорехе на спине белела кожа. Один рукав болтался на нитке. Он запнулся о доску, но не остановился — перешагнул и пошёл дальше. Скрылся в дверном проёме.

Я подошёл к голове. Она лежала на боку, в грязи. Глаза-бельма смотрели в небо. Рот приоткрыт, слюна застыла коркой на губах. Я присел. Взял голову за остатки волос — жёсткие, сальные. Поднял. Тяжёлая. Перевернул лицом к себе.

Трещина шла от макушки к левой брови. Края разошлись — кость сухая, серая. Внутри темнело. Я вставил остриё серпа в щель, надавил. Череп хрустнул. Пластина отошла с треском.

Мозг лежал в чаше — серый, влажный. Весь в дырах. Норы — круглые, ровные, как ходы в колодце. Они пронизывали мозг насквозь, уходили вглубь. В отличие от тела, мозг был не тронут гнилью.

Взял рваный полох у конюшни и свернул голову, связал края между собой и перекинул через плечо.

Из дома вышел Горислав. Шлем в руках. Огромный — в две головы шириной. Нёс обеими руками, перед собой, как бочонок. Пальцы едва смыкались на краях. Железо ржавое, погнутое. Бармица свисала до земли, волочилась по грязи. Десятник шагал, расставив ноги, выгнув спину — вес тянул вперёд. Подошёл. Бросил шлем к моим ногам. Тот упал с гулом, бармица звякнула. Горислав выпрямился, дышал тяжело.

— Где был шлем? — спросил я.

— Под иконой Богородицы. — Десятник стоял, ссутулившись.

— Вот как. — Я протянул ему мешок. — Понесёшь.

Он взял мешок. Взвесил в руке. Пнул шлем — тот откатился, бармица звякнула.

— Этот тоже берём?

— Нет.

Горислав закинул мешок на плечо. Ткань натянулась, голова внутри перекатилась, упёрлась в лопатку. Он поправил лямку, переступил с ноги на ногу.

— Ну, веди. — Глаза прищурил. Пот блестел на лице, стекал по вискам.

— На лодке поплывём. Так быстрее.

— Хорошо.

Он пошёл первым. К реке. Шаг широкий, одна нога загребала внутрь, носок цеплял землю. Колени полусогнуты, будто шёл в гору. Ступни ставил плоско. Спина прямая, но плечи перекошены: правое выше, под мешком. Левая рука отставала, болталась вдоль тела.

Я шёл за ним. Смотрел на его затылок. На позвонки, что проступали под кожей. На капли пота, что скатывались по шее и исчезали за воротом.

Закрыл молодой глаз. Мир выцвел. Старый глаз открылся. Красная линия проходила вдоль позвоночника Горислава — тонкая, едва уловимая. От затылка до поясницы.

Лодка стояла у берега, втоптанная в глину. Долблёная, из цельного дуба, старая. Нос треснул, щепа торчала вдоль борта. Корма оббита, сиденье поперечное лопнуло пополам — одна половина лежала на дне. Уключины ржавые. Дно целое, без пробоин. Вёсла лежали внутри — одно целое, второе с трещиной у лопасти.

Вокруг лодки, на глине, валялись прутья железные. Тонкие, кованые, в локоть длиной. Ржавые, но крепкие. Такими скрепляют доски на стругах — крючья с заострёнными концами. Видать, Илья чинил лодку, да бросил.

Река бурлила. Вода тёмная, торфяная, с белыми бурунами на перекатах. Течение быстрое — несло ветки, листья, пену. Пахло рекой, илом, свежестью. Солнце стояло высоко, облака шли полосами, тени бежали по воде. Рыба прыгала — плотва или язь, била хвостом, сверкала чешуёй. Круги расходились и гасли.

Я присел у борта. Вставил прут в трещину на носу, загнул концы, прибил камнем. Второй — поперёк сиденья, связал края обрывком верёвки. Третий укрепил уключину. Железо скрипело, но держало. Горислав держал лодку за борт, пока я работал. Руки его дрожали от напряжения, жилы на шее вздулись. Лодка качалась на воде, билась о берег.

Спустили на воду. Нос задрался, корма осела. Я сел на вёсла. Горислав — на корму, мешок с головой под ноги. Оттолкнулись от берега. Течение подхватило, понесло. Я налёг на вёсла — дерево скрипнуло, уключины запели. Лодка пошла ходко, вдоль берега, вниз по течению.

Горислав взглянул на меня.

— Ты глаз совсем с меня не сводишь?

— Стараюсь.

— Думаешь, кинусь?

— Думаю, как убить тебя верным способом. Не тебя, конечно… Но ты понял.

— Так вместе со мной же убивать будешь. — Он усмехнулся, посмотрел по сторонам, на деревья. — Ты-то хоть знаешь, куда плыть?

— По запаху. Кот рыбу ел у дерева — значит, там река проходила. Текла сверху вниз, весь путь мы поднимались. Сторона, судя по всему, нужная. Пешком легко заблудиться было, если дорогу не знать. Могли не успеть до твоего…

— Да я понял, понял. — Горислав рявкнул. Рукой поводил по воде, смотрел в своё отражение. — Ну так что, решил, как убить меня лучше?

— Да. Но сначала Зоря. Молись, чтобы успели.

Река несла нас. Берега то сжимались, то расходились. Слева — обрыв, глина с корнями, ласточкины норы. Справа — пологий луг, залитый солнцем. Трава по пояс, цветы жёлтые и синие. Дальше — лес. Дубы и вязы стояли у самой воды, ветви свешивались, чертили по течению. Листья кружились на поверхности, уплывали назад.

Вода была тёмная, но чистая. Просвечивало дно — песок, камни, коряги. Рыба ходила под лодкой — тени, быстрые, серебристые. Над водой вились стрекозы — синие, с прозрачными крыльями.

Река завернула. Течение подхватило сильнее. Лодка пошла быстрее. Вёсла ушли в воду глубже. Брызги летели в лицо. Берег поплыл — деревья замелькали, слились в зелёную полосу. Я налёг на вёсла, выравнивая нос по течению. Горислав вцепился в борта, мешок с головой поджал ногами.

Вечер спускался на лес. Солнце уходило за верхушки сосен. Тени вытягивались, ползли по воде. Воздух остывал, тянул сыростью с реки. Где-то в чаще заухал филин.

Впереди показался камень. Большой, замшелый, врос в берег. На нём — рыбья чешуя, сухая, серебристая, прилипла к камню слоями. Рядом — кости. Рыбьи головы, хребты.

Над камнем, на ветке старой ивы, висел череп. Волчий. На верёвке. Качался от ветра,