Чужъ - Вадим Беликов

Подбежал. Серп вошёл в шею, срезал часть жгутов. Они завились под кожей, дёрнулись и ушли в дыру на теле. Внутрь. Глубже. Расползались под кожей, как ветви вен. Проступили на плече, на предплечье. Ушли в руку.

Богатырь зашевелился. Пальцы дрогнули. Ладонь упёрлась в землю. Рука подняла тушу. Тело поднималось.

— Почему он жив?! — бросил Горислав.

Я прыгнул к руке. Серп вспорол кожу от плеча до локтя — длинная полоса, края разошлись. Под ней — жгуты. Белые, скользкие, оплетали мышцы, впивались в сухожилия. Я рубанул наискось. Лезвие рассекло их. Из обрубков полилась белая жидкость — густая, как гной. Жгуты дрогнули, ослабли. Ушли из руки. Та рухнула на землю.

Я вскинул голову. Смотрел по телу. Жгуты переливались под кожей, собирались в ногах. В бёдрах. В голенях. Кожа ходила волнами. Я глянул на позвоночник — тот торчал из спины, белый, в трещинах. Вокруг него жгутики свивались в узел.

Я встал на спину Илье. Сапоги упёрлись в горб. Серп занёс над позвоночником. Ударил.

Жгуты расступились. Разошлись в стороны, пропуская лезвие. Серп рассёк воздух. Они текли под кожей, как вода, собирались в другом месте.

— Руби по телу, если увидишь их! — я посмотрел на Горислава.

Он уже рубил мечом по другой руке. Лезвие входило в мясо, в жгуты. Белая жидкость брызгала в лицо. Десятник бил снова и снова.

— Они переливаются по телу! — кричал он. Ударил ещё. Жгуты ушли из-под лезвия, метнулись в грудь. Он бил снова. Снова.

Тело богатыря дёрнулось — как мешок, внутри которого что-то пробудилось. Мышцы запульсировали под кожей, пошли волнами. Кожа на груди натянулась до блеска, проступили бугры — подвижные, перекатывающиеся. Кольчуга зазвенела, кольца посыпались на пол, разорванные изнутри.

Горислав отступил на шаг, побелел.

— Что… что это…

Я отскочил.

Тело выгнулось дугой. Позвоночник хрустнул, выпятился назад. Кожа на спине лопнула — длинная трещина пошла от шеи до поясницы. Из неё хлынула чёрная жижа, а следом — движение. Частое, суетливое, как сотня иголок, перебирающих разом.

Полосы пошли по телу — белые, бледные, как шрамы. Они расходились от центра груди, ветвились, оплетали торс и конечности. Потом стянулись в единый пучок — толстый, дрожащий, пульсирующий. Пучок ушёл вглубь, в гортань, и богатырь замер.

А потом горло богатыря разошлось. Раскрылось, как цветок. Из зияющей дыры вырвалось белое.

Тварь была длинной, в сажень. Тело полупрозрачное, однородное. Сотни мелких лапок перебирали воздух — быстрые, суставчатые, с крошечными коготками. На голове — пучок жгутов, тонких, гибких, они извивались, тянулись вперёд, будто нюхали воздух.

Тварь метнулась к Гориславу быстрее, чем я успел сделать шаг. Жгуты на голове растопырились и впились ему в лицо — в губы, в ноздри, в уголки глаз. Горислав закричал — коротко, глухо, — и рухнул на спину. Тело его забилось в судорогах. Пальцы скребли землю. Каблуки рыли грязь.

Я вскочил, побежал к нему. Тварь становилась тоньше — она втягивалась в него. Жгуты раздвинули ему челюсти, рот раскрылся до хруста. Бледное тело пошло в глотку как змея в нору. Хвост и задние лапки ещё мелькали снаружи — сучили, загребали воздух, отталкивались.

Я упал на колени, схватил за хвост. Ладони скользили — тварь была влажной, в слизи. Пальцы сжимались, срывались. Хвост дёргался, как живой отдельно от тела. Мелкие лапки царапали кожу, оставляли красные полосы. Я тянул изо всех сил. Тварь не поддавалась — она уходила глубже, ввинчивалась. Я упёрся сапогом в плечо Горислава, рванул — хвост выскользнул из пальцев с влажным чмоканьем.

Последний сегмент исчез в глотке. Рот Горислава закрылся с тихим щелчком. Глаза его закатились — одни белки.

Глава 14. Икона

Горислав посмотрел на меня. Сел. Рукой провёл по челюсти — пальцы дрожали, размазали грязь по щеке. Посмотрел на меня.

Я стоял над ним. Лезвие серпа у его виска. Кровь с острия капнула на кожу — тёплая, чужая. Побежала по скуле, к уху.

Десятник побледнел.

— Лука, ты чего?

Я смотрел на его лицо. Кожа серая, в грязи, в мелких царапинах от щепок. Пот прочертил дорожки от висков к бороде. Глаза красные, белки в лопнувших жилках. Зрачки сужены. Губы сухие, потрескавшиеся, нижняя дрожала. На скуле — жёлтое, старый синяк. Под глазами — синева. Всё как обычно.

— Убери это, прошу. — Он коснулся пальцем серпа. Ноготь чиркнул по стали. Затем посмотрел на тело богатыря. — Убил его… Слава Богу. Ты это… Меня что, убить хочешь?

— Ничего не помнишь? — Я придавил лезвием к коже. Сталь вошла в грязь, в пот, в верхний слой. Кровь пошла линией — тонкой, яркой. Он прищурился.

— Помню, как богатыря рубили, а потом… — Он осёкся. Взгляд ушёл в сторону. — Упал, видать. Плохо стало.

— В тебе сидит паразит. Влез в твоё тело из богатыря.

— Паразит… — Он задумался. Провёл рукой по щеке, размазал кровь. Глаза распахнул. — Точно… Точно… Было что-то. Я а думаю, что это тело ноет. Но… Чувствую себя как обычно.

— Надо убить тебя. — Я махнул рукой.

— Стой, стой! — Он отполз в сторону. Сапоги заскребли по грязи. Спина упёрлась в обломок конюшни. — Постой, прошу тебя. Не убивай. Может… Твоя сестра поможет. Зоря. Изгонит чудище из меня?

Мы смотрели друг на друга. Он — снизу, с земли. Я — сверху, с серпом в руке. Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шевелит солому на крыше.

Глаза Горислава не двигались. Белки в красных прожилках — лопнувшие сосуды, кровь запеклась в уголках. Радужка каряя, мутная, будто подёрнутая плёнкой. Зрачки — точки, сужены до предела. В них отражалось небо, облака, край разрушенной конюшни. И я. Маленький, искажённый. Веки припухшие, ресницы слиплись от пота и грязи. Под нижним веком — дёргалась жилка.

— Мы резали тварь, но она осталась жива, — сказал я. — Возможно, чтобы избавиться от неё, нужно что-то другое.

Я опустил серп. Лезвие ушло от его лица.

— Но я буду следить за тобой. Если что-то почувствуешь — скажи.

— Хорошо. Хорошо. — Он выдохнул. Плечи опустились.

Я схватил его за руку. Рванул вверх. Развернул спиной. Кафтан натянулся между лопаток.

— Ты чего!

Я полоснул серпом по ткани. Шерсть разошлась с треском. Спина открылась — белая, в родинках, в старых шрамах. Лопатки торчали. Позвонки проступали под кожей — ровные, один за другим. Кожа чистая. Ни жгутов. Ни шевеления.

Я провёл пальцем вдоль позвоночника — от шеи до поясницы. Кожа тёплая, влажная от пота. Мышцы напряглись под ней. Ничего.

— Может, ещё не овладела тобой.

— Значит,