Чужъ - Вадим Беликов

Ударил. Секач выкатился — вбок, под рукоять, чудом. Палица вошла в землю.

Я смотрел на спину чудища. Кольчуга распорота напрочь — от шеи до поясницы. Края рваные, кольца вбиты в мясо, вросли в кожу. Горб торчал — бугром. Но больше всего — позвонки. Каждый в разные стороны. Выпирали под кожей, натягивали её до блеска. Медленно переливались, менялись местами — один уходил вглубь, другой выплывал наружу. Кожа ходила волнами.

— Сюда! — крикнул Горислав. Голова мелькнула под досками, в проёме конюшни. Он махал рукой, лицо белое, губы тряслись.

Секач побежал. Сапоги скользили по грязи. Дышал хрипло. Великан рванул палицу. Та застряла — глубоко ушла в землю, в глину. Он посмотрел на неё, помычал. Пальцы сжались, разжались.

С дерева спрыгнула чёрная туша. Кот. Врезался в спину Секача, сбил с ног. Дружинник вскрикнул, покатился по земле. Я побежал к нему.

Голова богатыря поднялась резко, когда я был возле него. Обернулся. Рука пошла наотмашь. Я пригнул голову. Ладонь пронеслась над затылком — воздух ударил по шее. Упал наземь.

Секач кричал. Лежал на животе, уткнувшись лицом в грязь. Кот стоял над ним, вцепившись всеми четырьмя лапами в спину. Когти вошли глубоко, рвали мясо. Ошмётки летели в стороны — клочья кафтана, кожа, кровь. Секач визжал пытался ударить его мечом наотмашь — вслепую. Кот схватил руку лапой, прижал к земле. Второй ударил по локтю. Хруст. Рука выгнулась в другую сторону, повисла плетью.

Я наметил серп на кота. Замахнулся. Бросил. Лезвие пошло ровно. Кот перехватил его хвостом — обвил рукоять, сжал. Серп замер в воздухе. Кот повернул морду ко мне. Оскалился. Глаза-пузыри блестели. Будто улыбнулся.

Богатырь вырвал палицу. Земля чавкнула, отпуская дерево. Встал на две ноги. Смотрел на Секача. Голова чуть наклонена, шлем блестел на солнце.

Кот мотнул головой. Усы дёрнулись. Богатырь присел. Колени согнулись, спина выгнулась. Готовился к прыжку.

Баюн попытался сделать прыжок. Лапы оттолкнулись от спины Секача. Но дружинник вцепился в него — здоровой рукой, мёртвой хваткой. Пальцы ушли в шерсть, сжались.

Кот развернулся с шипением. Когти вышли из подушек. Ударил в голову Секача — пробил шлем. Железо хрустнуло. Когти вошли глубоко. Секач кричал, но не отпускал. Держал.

Богатырь прыгнул. Тень накрыла обоих.

Кот рванулся снова. Бесполезно. Палица пошла вниз. Удар. Земля дрогнула. Кровь брызнула в стороны — веером, на траву, на стены конюшни, на меня. Серп вылетел из месива, воткнулся в землю в двух шагах.

Густое красное месиво растекалось под палицей. Кости. Мясо. Шерсть кота торчала поверх оружия.

Я приметил серп. Лезвие торчало из земли в десяти шагах. Рукоять в грязи, зелёная тряпка намокла, потемнела.

Богатырь встал во весь рост. Палица в руке. Повернулся ко мне. Шлем качнулся. Чёрный провал уставился на меня. Слюна тянулась из-под шлема.

— Ээээээээээээээээээ, — протянул он. Грудь вздымалась. Рёбра под кольчугой ходили ходуном.

Горислава не видно. Залез поглубже. Доски конюшни скрипнули.

Я рывком к серпу. Ноги скользили по грязи. Богатырь замахнулся. Палица пошла вверх. Я следил за плечом — правое ушло назад, мышцы на предплечье вздулись буграми. Удар будет слева направо, наотмашь, низом.

Я упал на колени. Палица прошла над головой. Ветер ударил по затылку. Вскочил. Бежал. Три шага. Четыре.

Он разворачивался. Левая нога ушла вперёд, носок врылся в землю. Корпус повернулся тяжело. Палица волочилась за ним, пропахивала борозду. Удар будет сверху. Прямой. Я метнулся вправо. Палица вошла в землю. Грязь брызнула в спину.

Серп. Близко. Ещё два шага. Богатырь выдирал палицу. Мышцы на спине напряглись, горб вздулся, позвонки под кожей перекатились, меняясь местами. Левое плечо дёрнулось. Значит, следующий удар — боковой, слева, на уровне груди.

Я не стал уклоняться. Рванул вперёд, под самый замах, туда, где мёртвая зона. Палица прошла за спиной, чиркнула воздухом по кафтану. Пальцы сомкнулись на рукояти. Серп вышел из земли с чавканьем.

Я побежал. Не оглядывался. Ноги несли к дому.

Внутри темно. Свет пробивался сквозь щели в стенах — косые полосы резали пыльный воздух. Пахло прелой соломой и кислым потом. И ещё чем-то — сладким, тяжёлым, как от пропавшего мяса.

Потолок высокий — в три моих роста. Балки кривые, неотёсанные, кое-где просто стволы с обрубленными сучьями. На них висели пучки трав сухих, старых — полынь, крапива. Стены — брёвна вповалку, щели заткнуты мхом и тряпьём. Пол дощатый, широкие плахи, грубо струганные. Многие гнилые. Под ногами хлюпало, прогибалось.

В углу — очаг. Сложен из булыжников. За ним котёл — чёрный, в саже, размером с бочку. Рядом — груда костей. Рёбра, позвонки, череп.

Я пробежал дальше. Глаза шарили по полу. Дыра. В углу, у дальней стены. Доски разошлись, одна лежала поперёк. Я ударил ногой — доска отлетела, грохнулась в темноту. Прыгнул.

Земля под домом холодная. Сырая глина. Воняло мышиным помётом. Я перекатился в угол, прижался спиной к бревну. Сверху — балки, доски пола надо мной. Щели между ними — узкие полосы света.

Удар снаружи — тяжёлый, с треском. Богатырь ворвался внутрь. Половицы взвыли под его весом, прогнулись глубоко. Пыль посыпалась сквозь щели, закружилась в свете.

Он застыл. Дышал. Сипло, с присвистом. Воздух ходил под шлемом. Слюна капала на пол — тяжёлые капли били по доскам.

Я замер. Ладонь зажала рот. Дыхание — тише, ровнее. Только сердце стучало в висках.

Он стоял надо мной. Доски скрипели. Пальцы ног вдавливались в плахи — я видел их сквозь щель. Грязные, с жёлтыми ногтями. Кровь из перерезанных сухожилий ещё сочилась, оставляла тёмные пятна на дереве.

— Ммммм, — промычал он тихо.

Шаг. Доски заскрипели слева. Ещё шаг. Теперь справа. Он ходил по комнате. Останавливался. Мычал. Потом снова шаги. Медленные, тяжёлые. Пол ходил ходуном над головой. Пыль сыпалась в глаза, в волосы. Я не шевелился.

Смотрел на него сквозь щель в половицах. Свет падал на его ступни, на голени, на края рваной кольчуги. Пыль кружилась в этих полосах, оседала на его коже.

Он подошёл к углу. Остановился. Босые, грязные пальцы ног в двух ладонях от моей головы. Сухожилия на левой ноге болтались лоскутами. Кровь запеклась чёрной коркой.

Грудь под кольчугой вздымалась и опадала.

Потом запрокинул голову. Шлем ушёл назад, открыл шею — толстую, в складках, с набухшими жилами. Ноздри раздувались. Он нюхал воздух. Медленно, глубоко… Мычание стало тише, перешло в урчание.