Чужъ - Вадим Беликов

Спины в красных полосах — там, где прошёлся серп, и свежие царапины от когтей. Секач рвал чистую ряднину на лоскуты, передавал Гориславу. Тот обматывал ему плечи — туго, морщась от боли. Менялись.

Я сидел в стороне. Пил воду из бурдюка — тёплую, с привкусом кожи. Глоталось тяжело.

Кот лежал на земле, спиной ко мне. Связанный. Без сознания. Шерсть свалялась в колтуны.

— Князь сказал — найти богатыря надо. И всё, — Горислав хлебнул воды.

— Да. Дружины нет его брать. Если он такой же будет… — Секач кивнул на пленника. — Проклятый.

— Слышишь, Лукьян. Дорогу найдём — я… зарисую её по памяти. От дерева того, с черепами, на северо-запад пошли. Шагов триста до оврага. Овраг — налево. Потом бурелом, обошли справа. От бурелома — прямо, пока дуб с идолом не показался. От идола — снова на северо-запад. Ветер в лицо держали. Если река — значит, верно шли.

Секач усмехнулся, покачал головой.

— Ты гляди. Всё запомнил.

— Боюсь, богатырь нас не отпустит, — ответил я.

— Мы приближаться не будем. — Горислав продолжил чертить прутиком по земле. — Увидим хижину, как эта тварь сказала, издалека — и обратно повернём. Кота там же зарубим. Только сразу. Снесёшь ему голову… хорошо?

Хвост пленника вздрогнул.

— Нам ещё через болото идти. Это тоже запомнить попробуй, — пробормотал кот.

— Заткнись, чудище. Болото обойти можно. — Секач пнул его по лапе.

— Не обойти. Ильюша такое место нарочно выбрал. — Кот повернул морду к нам. Шея провернулась назад, до упора. Хрустнули позвонки. Глаза-пузыри уставились на меня. — Болото повсюду. Окружило его дом. Он всё продумал.

— Откуда знаешь его имя? — спросил я.

— Мы с ним дружили. Он очень добрый. Сговорчивый. Чаем угощает. Любит гостей.

Секач и Горислав переглянулись. Дружинник вскочил на ноги.

— Ты что мелешь, чудище? Он всех, кого за ним посылали, зашиб. Ты сам за ним подъедал.

— Ну, бывает. Злят его. А так он… приветливый очень.

— Лукьян, вдарь ему в темечко. От его рожи воротит. — Секач встал, собрал мясо в мешок, подтянул бурдюк с водой.

— Ты знаешь, как через болото перейти? — спросил я.

— Конечно. Поэтому и согласился с вами пойти. Помочь. — Кот растянул пасть в улыбке.

Пошли дальше. Вглубь леса. Кот впереди — на двух ногах, семенящих, лапы связаны, но шаг ровнее. Один обрубок уса подрагивал, ловил воздух. Шёл уверенно — знал дорогу.

За ним — я. Серп в руке. За мной — Секач, тяжёлый шаг, дыхание с хрипом. Последним — Горислав. Останавливался, оглядывался — помечал деревья зарубками, шептал под нос: «От кривой сосны — сорок шагов на полночь».

Лес редел. Пахло водой. Не ручьём — стоячей, зацветшей. Под ногами захлюпало. Мох сменился осокой. Впереди, за стволами, открылась серая гладь. Болото.

Болото лежало перед нами — серое, бескрайнее, в редких островках сухой травы. Кочки торчали, как спины утопленников. Вода стояла чёрная, маслянистая, в радужных разводах. Пузыри поднимались со дна, лопались без звука. Запах тины впивался в глаза, от чего те слезились.

Деревья по краям стояли мёртвые — голые стволы, белые как кости. Мох свисал с ветвей. Ветра не было. Комариный звон над водой, да тучки. Болото уходило далеко — до самого горизонта, где маячил тёмный холм.

— Как через это перейти? — Горислав упёр руки в бока. — Тут утопнешь сразу.

— По кочкам, — ответил кот. — Тут везде кочки. Они дно имеют. На них и прыгать.

— Прыгать? — Секач сплюнул. — Я не кузнечик. Весу во мне — как в трёх.

— Прыгать умеешь? — Кот склонил голову набок. Глаз выпучился. — Или только мечом махать?

— Я тебе сейчас махну, — Секач потянулся к поясу.

— Стой, — сказал я. — Показывай дорогу, кот.

Кот шагнул на первую кочку. Связанные лапы не мешали — он перепрыгивал легко, по-кошачьи. Хвост мотался, держал равновесие. Мы — за ним. Я первым. Потом Секач. Горислав замыкал.

Прыгали. Кочка — присесть, толчок — перелёт. Под сапогами чавкало, мох проваливался. Вода подступала близко — чёрная, густая. Один неверный шаг и утянет.

— А тут глубоко? — спросил Горислав. Он тяжело дышал, отставал.

— Не знаю, — ответил кот. — Не мерил.

Прыжок. Ещё прыжок. Кот обернулся, глянул на Горислава. Ухо дёрнулось.

— Вот на эту кочку, десятник. На эту. Она самая крепкая.

Горислав прыгнул. Кочка ушла из-под ног — не кочка, комок тины. Сапог провалился по колено. Горислав вскрикнул, замахал руками, начал заваливаться вбок — в чёрную воду.

Секач схватил его за ворот. Рванул на себя. Вытащил. Горислав упал на соседнюю кочку, мокрый по пояс, дышал часто.

— Ой, — сказал кот. — Ошибся. Бывает.

— Ты, тварь… — прохрипел Горислав. Руки тряслись. — Ты нарочно…

— Я же сказал: убить вас хочу. Но не сейчас. Сейчас я веду. — Кот смотрел на него, не моргая. — А кочка правда крепкая была. Может, ты просто тяжёлый?

Я перепрыгнул к коту. Взял его за загривок, приподнял. Глаза-пузыри уставились на меня.

— Ещё раз, — сказал я. — И я тебя здесь оставлю. Без хвоста. Без лап. На самой гнилой кочке.

— Не искренне ты угрожаешь, двулицый. Ни злобы, ни ярости, ни страха. Даже во время схватки нашей. Любой другой бы от ужаса застыл… но…Я понял тебя, — ответил кот. — Я же помочь хочу.

Я отпустил. Кот встряхнулся шерстью, пошёл дальше. Прыгал ровно, без фокусов. Мы — за ним. Горислав шёл последним, мокрый. За спиной у него чавкнуло. Пузырь лопнул на воде.

Шли долго. Кочки становились реже. Впереди уже поднимался холм — тёмный, заросший осокой. На верхушке дом.

— Оно это? — спросил Секач. — Выглядит…

Дом стоял на холме. Огромный, рубленый из цельных брёвен — каждое в три обхвата. Но рубленый криво. Углы не сходились — где торчали концы, где зияли щели в локоть шириной, заткнутые мхом и тряпьём. Крыша высокая, двускатная, но один скат длиннее другого, и конёк заваливался вбок, будто дом хотел сползти с холма и замер на полпути.

Окна — разного размера. Одно крошечное, под самой крышей, как бойница. Другое — широкое, в половину стены, забранное не стеклом — бычьим пузырём, мутным, в подтёках. Третье — дыра, заткнутая досками крест-накрест.

Дверь. Входная. В два человеческих роста, сбитая из плах, грубо, без петель — просто приставлена к проёму. На ней — царапины. Глубокие, длинные, в пять полос. Будто кто-то скрёбся с той стороны.

Забор вокруг дома. Колья вбиты в землю — не в ряд, а как попало. Одни торчат прямо, другие под углом, третьи вкопаны верхушками вниз. На кольях — черепа. Звериные. Волчьи, медвежьи, лосиные. И человеческие. Выбеленные солнцем, с пустыми глазницами. Ветер