Чужъ - Вадим Беликов

— Займётся ими… ты так просто это говоришь… Горислав… идём?

— Идём, Секач. — Десятник смотрел по сторонам. Глаза бегали по верхушкам деревьев.

Пошли дальше. Лес становился гуще. Стволы теснились, ветви переплетались над головой — света почти не осталось. Под ногами корни, камни. Шли молча. Секач впереди, Горислав за ним, я позади.

Деревья расступились. Впереди открылось место. И посреди него — деревня. Мёртвая, старая. Дома вросли в землю, крыши провалились, брёвна почернели, поросли мхом и грибами. Улицы заросли бурьяном в человеческий рост. Плетни завалились.

Посреди деревни, на взгорке, стоял идол. Деревянный, высокий, в два человеческих роста. Фигура грубая — голова с усами, руки вдоль туловища, на поясе что-то вроде меча. Краска давно сошла, дерево потрескалось, мох забился в щели.

Секач подошёл, задрал голову.

— Перун. Идол Перунов. — Он перекрестился. — Старый. Давно тут. Ещё до князя Владимира, может.

Я обошёл деревню по краю. Дома — одни остовы. Внутри пусто, темно. Ни костей, ни утвари.

За крайним домом увидел. Могилы. Разрытые. Десятка два — холмики, кресты, камни. Все раскопаны. Ямы зияли чёрным. Земля вокруг сухая, спекшаяся. Из одной торчала кость — берцовая, человечья. Рядом — череп, укатившийся в бурьян.

Я подошёл к идолу. Ещё раз осмотрел. Наклонился, взял горсть земли. Топтанная. Свежая. Среди комьев — часть травинки, влипла в землю. Поднёс к носу. Запах сладкий, влажный. Осока. Растёт только у воды — у ручья, у болота. Здесь такой нет.

Поднял голову на идола. Дерево гладкое. Будто чищенное. Ни сучка, ни зазубрины. Рукой провёл — ладонь скользит. Не погода сгладила. Человек тёр. Позади идола — зола. Старая, серая, втоптанная. Костёр жгли. Давно, но в этом году.

— Кто-то приходил сюда. Наверное, богатырь.

Горислав и Секач подошли ближе.

— Потому что земля мята? — Секач придавил сапогом ком.

Достал ус кота из-за пояса. К носу приложил. Вдохнул глубоко. Потом к губам. Лизнул.

— Ты что делаешь? — Горислав отступил на шаг.

На языке — соль. Рыба. Речная, с тиной. Запах воды, застарелый, но острый.

— Тут есть река, — сказал я. — Надо идти к ней.

— Река? — Секач почесал голову. — Не слышал тут о реки.

— То есть богатырь у реки той? — спросил Горислав.

— Скорее всего. — Я спрятал ус обратно за пояс. — Кот рыбой кормился недавно. Судя по его передвиженям…

Что-то тяжёлое упало в кусты. Ветки дрогнули, листья посыпались. Мы достали оружие. Кусты шевелились.

— Спина к спине, — сказал я. Шёл впереди. Горислав и Секач развернулись, двинулись за мной, прикрывая бока.

Подошёл к кустам. Серпом убрал ветви — раз, другой. Открылось.

Тело. Дружинник, что бежал с теми двумя. Без головы. Лежал на боку, руки подогнуты. Кольчуга сорвана клочьями — звенья разбросаны вокруг, вдавлены в землю. Кафтан разодран. На теле — следы. Когти, глубокие, длинные — рёбра проступали сквозь мясо. На плече — укус. Зубы вошли до кости, раздробили ключицу.

Оба увидели. Побледнели.

— Господи помилуй. — Секач сглотнул, лицо налилось кровью. Вышел вперёд. — Ты, тварь лохматая! А ну выходи сюда! Выходи биться!

Горислав замер над телом. Стошнило — упал на колени, выплеснул на мох.

Я головой покрутил. Молодой глаз прикрыл. Красная дымка прыгала от одного дерева к другому. Смотрела на нас. Близко. На верхушке ели.

— Иди сюда! — кричал Секач.

— Тише. Он и так слышит, — сказал я.

— Почему не идёт? Почему прячется?!

— Ночь ждёт.

Облака шли медленно — серые, тяжёлые. Солнце уже не пробивалось. Лес погружался в сумерки. Тени удлинялись, расползались. Верхушки сосен ещё горели рыжим, но внизу уже сгущалась темнота. Вечер спускался на лес — тихий, душный.

Разожгли костёр. Секач высек искру, долго дул на трут — руки тряслись, пальцы не слушались. Занялось. Пламя затрещало. Свет лёг на лица — серые, впалые. Горислав сидел, обхватив колени, смотрел в огонь не мигая. Секач подбросил ещё хвороста, вытер нос рукавом. Оба вымотанные — плечи опущены, спины сгорблены. Никто не говорил.

Ели молча. Хлеб чёрствый, ломали руками. Вяленое мясо — жёсткое, солёное. Воду пили по глотку, передавали бурдюк. Капли падали на угли, шипели.

Я прислонился спиной к дереву. Зажгло страшно — царапины от когтей не давали замереть в одном положении. Шевельнулся — новая вспышка. Пальцы дрожали, кожа побелела на костяшках. Холодный пот выступал с каждым приступом боли. Дышал часто, мелко.

В руках держал серп. Рукоять скользкая от пота. Глаза поднял — дымка красная вдали, у кромки леса. Не шевелилась. Свернулась калачиком.

— Боюсь, ночь не переживём, — помотал головой Горислав.

— Попробуем не спать. Но в прошлый раз было так же, — зевнул Секач. — Тело предаст.

Я поднял глаза. Спину чуть оторвал от ствола.

— Если только… — Они посмотрели на меня. — Возьмите тряпки, засуньте в рот. И повернитесь ко мне голыми спинами.

— Что? — переглянулись они.

— Выжить хотите? Делайте, что говорю.

Стянули рубахи. Кольчуги скинули — железо лязгнуло о землю. Тряпьё в рот засунули, смотрели из-за плеча. Мычали.

— Если закричите сейчас — мы трупы.

Я сунул серп в костёр. Лезвие грелось, краснело. Достал. Пошёл к Гориславу первому. Лезвие легло на спину. Кожа зашипела, побелела по краям. Он замычал, забился — Секач держал его за плечи. Я вёл серпом — полоса, вторая. Кровь не шла — прижигало сразу.

Секач сел следующим. Зажал тряпку зубами, аж скулы затрещали. Серп лёг на широкую спину. Шипело. Он мычал глухо, как бык. Я резал — ровно, глубоко. Кожа расходилась, пахло палёным мясом. Три полосы. Четыре. Он упал на колени, но не кричал.

Глава 11. Хижина

Урчание обволакивало кожу. Расслабляло мышцы. Я прижался спиной к шершавому стволу. Кора впивалась в раны — болью возвращала. Дышал через нос.

Горислав и Секач лежали, стиснув зубы. Сопели.

Ветер дул слабый. Шевелил пепел в кострище. Костёр перегорал. Тени от стволов качались. Урчание висело в воздухе — густое, как мёд.

Я слышал его. Кот перебирал ногами вдалеке. Шаг широкий, мягкий. Лапы ставил плавно.

Двинулся влево. Потом вправо. Остановился. Снова влево — быстрее. Перебегал от дерева к дереву. Потом тишина. И глухой треск — лапы вонзились в кору. Полез вверх. Тихо. Посидел.

Я чувствовал спиной его взгляд между лопаток.

Он спустился. Мягко. Обошёл нас на четвереньках. Листья тихо шуршали под лапами. По кругу. Раз. Другой. Запах мокрой кошатины стал ближе.

Мурчание содрогало воздух, било по вискам. Ветка у моих ног чуть приподнялась — кот наступил на неё. Когти вышли из подушек.

Я вскочил. Махнул серпом. Тварь обернулась, оскалилась. Лезвие вошло в хвост, пронзило и