Чужъ - Вадим Беликов

— Аааааааааа, — выдохнул он тише. — Аааааааааааааааааа.

Опустил голову на пол. Шею натянул — жилы вздулись, затряслись. Ударил лбом в доски. Глухой гул. Ещё раз. Ещё. Половицы затрещали. Схватился за голову, пальцы впились в шлем, и бился — снова и снова, с воем.

Потом поднял голову. Руки сцепил в замок на груди. Застыл.

Я отодвинул доску. Дерево пошло без скрипа — сырое, податливое. Выполз наружу. Не дышал. Пятки приподнял, держал на весу. Серп в руке. Шея его оголилась — там, где кожа складками уходила к плечам. Тварь не дёргалась.

Чуть приподнял руку. И остановился.

Позвоночник его выглядывал сквозь кожу. Кожа лопнула вдоль — края рваные, сухие. Позвонки торчали наружу, белые, в трещинах. Вокруг кости обвито что-то. Белые, прозрачные верёвки. Жгутики. Тонкие, в палец толщиной. Извивались сами по себе — медленно, как черви в земле. Впивались между позвонками, уходили вглубь. Под кожей шевелилось что-то однородное. Серое. Скользкое.

За двором палки упали. Гул раздался по двору. Богатырь одёрнулся. Встал.

Я стоял за ним. Он схватил палицу, протянул руку. Медленно развернулся. Я прижался к его ноге — к голени, к холодной коже в шрамах — и развернулся вместе с ней. Не увидел. Рванул наружу за два шага. Загудел. Удар. Доски разлетелись.

— Горислав…

Я огляделся. Угол, где икона. Рядом с ней — место на досках. Колени стёрли дерево добела, несколько отпечаток ног впившихся сквозь время. Две большие вмятины в половицах — глубокие, с тёмными разводами. Тут стояли на коленях. Год за годом. Чуть дальше — следы ладоней. Пальцы вдавились в доски, оставили борозды. Воск свечной застыл лужицами.

Позади этого места — дыра в полу. Доски раздвинуты, край одной обломан. Чернела пустота.

Я опустился на колени. Голову сунул в дыру. Пахнуло гнилой, застоявшейся водой. Тина. Плесень. Гнилое дерево. Снизу донеслось бульканье.

Я метнулся к дыре. Пальцы вцепились в край половицы — доска подалась с сухим треском, гвозди вышли из гнезд. Я рванул сильнее. Щепки брызнули в лицо. Доска отошла, открыла чёрный провал.

Из дыры пахнуло холодом и землёй. Запах густой, влажный как в погребе, который не открывали годами. Я сунул голову вниз — темнота плотная, без дна.

Снаружи редкие, тяжёлые шаги. Земля дрожала. Богатырь возвращался.

Я спустил ноги в дыру. Носки сапог нащупали глиняную стену — скользкую, мокрую. Повернулся на животе, упёрся локтями в края. Тело пошло вниз. Глина холодила грудь, живот, бёдра. Дыра была тесная — плечи застревали, я выдыхал, протискивался. Рёбра тёрлись о стены, повязка цеплялась за корни. Глина крошилась под пальцами, осыпалась за ворот.

Ноги нашли опору — выступ, узкий, в полступни. Я упёрся спиной в одну стену, коленями в другую. Дыра уходила вниз под углом. Глина влажная, податливая. Корни деревьев прошивали её насквозь — толстые, скользкие, как мёртвые змеи. Я хватался за них, они вырывались из глины, оставляли в ладонях мокрую землю.

Темнота давила на глаза — хоть режь. Я не видел ни стен, ни собственных рук. Только чувствовал: глина холодит спину, корни царапают шею, воздух тяжёлый, спёртый, пахнет прелью и чем-то сладким, как от старой могилы. Дышать трудно — грудь сжимало, каждый вдох давался с усилием. Глина пропиталась водой, сочилась, капала за шиворот холодными каплями.

Я лез вглубь. Локоть — упор, колено — толчок. Ещё. Ещё. Плечи застревали — я выдыхал, протискивался. Глина скребла по спине, по груди, забивалась под доспех. Один раз застрял намертво: ни вперёд, ни назад. Я рванулся, корень лопнул под пальцами, и я провалился на пол-аршина вниз.

Сверху — грохот. Богатырь вошёл в дом. Пыль посыпалась в дыру, запорошила глаза. Я замер. Он сделал шаг. Ещё шаг. Доски скрипели прямо надо мной. Потом — глухой удар. Он упал на колени у иконы.

Я полез дальше. Дыра сужалась. Глина стала суше, холоднее. Где-то внизу булькнуло. Я спускался, пока ноги не нащупали пустоту. Дыра кончилась. Я повис на руках, держась за корень, и спрыгнул.

Сверху пробивался свет. Узкий, серый луч падал через дыру в полу, рассеивался в пыли. Я стоял по щиколотку в воде — чёрной, маслянистой, неподвижной. Колодец уходил вверх сажени на три. Стены земляные, но не ровные — их покрывали ходы. Десятки тоннелей, круглых, в локоть шириной, местами больше. Они разбегались в стороны, ветвились, уходили в темноту. Края их были оплавлены — будто землю не рыли, а выедали. Поверхность спеклась в твёрдую корку, блестела в скудном свете.

Вдоль стен тянулись полосы. Глубокие, в два пальца, закрученные спиралью. Следы тысяч ног. Они поднимались от дна, оплетали стены, уходили в тоннели. Частые, ритмичные — будто здесь кто-то бегал кругами. Год за годом. Пока не протёр канавы в глине. Не вырос.

На своде, у самой дыры, висел кокон. Огромный, в мой рост. Оболочка полупрозрачная, пустая. Края рваные — изнутри. Он лопнул, когда тварь вылезала. Ссохшиеся лоскуты свисали вниз, покачивались от движения воздуха. Внутри — остатки шкуры. Хитиновые пластины, сложенные гармошкой, грязно-жёлтые, с чёрными пятнами. От них тянуло кислым.

На дне, под водой, лежали кости. Мелкие — мыши, крысы, птицы. И крупнее. Собачий череп скалился из грязи. Рядом — человечья кисть, обглоданная дочиста.

Я опустился на корточки. Вода колыхнулась, пошла кругами. Пальцы ушли в жижу, нащупали дно. Скользкая глина и кости в ней.

Первая — мелкая, лёгкая. Ребро. Детское. Провёл пальцем по краю — тонкое, неокрепшее. Рядом ещё одно. И ещё. Фаланги пальцев. Череп — маленький, с несросшимися швами. Лежал на боку, глазницами ко мне.

Я отложил его. Рука наткнулась на что-то холодное. Стеклянное. Бусы. Нанизанные на гнилую нить — красные, синие, жёлтые. Нить порвалась, когда я поднял их, бусины посыпались в воду, застучали по костям.

Свет падал сверху — тот самый луч, который бил точно в центр колодца, в самое глубокое место. Вода там была чище и прозрачнее. И на дне, под водой, лежало то, что сюда кидали.

Я разгрёб глину. Глиняные горшки, разбитые, но составленные в круг. В каждом — остатки еды: заплесневевшее зерно, кости птиц, комки слипшейся соли. Вокруг горшков — угли. Старые, слипшиеся, но уложенные узором — спиралью, расходящейся от центра. Вода не смыла их.

В центре круга — камень. Плоский, тёмный, с выбитыми знаками. Изогнутые линии расходились от центра, как ноги сороконожки. Под камнем — пучок волос. Русые, длинные, перевязанные красной нитью. Рядом — нож. Ржавый, с костяной рукоятью. Лезвие