Чужъ - Вадим Беликов

Тишина. Ветер скрипнул ставней.

Я прислушался. За окном, слева от двери, что-то шуршало — слабое, едва уловимое, будто мышь скреблась.

— Она там, — сказал я. — За окном

Радомир толкнул дверь настежь. Мы вошли.

Внутри пахло запустением. Печь не топлена, угли холодные. На столе — немытая миска, в ней засохшая каша. Ложка упала на пол, и никто не поднял. У стены — лежанка, одеяло сбито, подушка в жёлтых пятнах. На окне занавеска сорвана наполовину, висела на одном гвозде. Пол не метён — крошки, пыль, сухие листья, занесённые ветром.

В углу, под иконой, стояла прялка. Нить оборвана, веретено валялось на полу. Рядом — корзина с недовязанной шерстью. Глафира сидела у окна. Спина прямая, руки на коленях. Платок сбит на плечи, волосы седые, спутанные. Она не обернулась на звук двери. Смотрела в окно, на овраг, на лес, на серое небо. Потом медленно повернула голову. Глаза сухие, пустые. Задержалась взглядом на Зоре, на Радомире, на мне. Ничего не сказала. Отвернулась. И уставилась в угол — туда, где стояла прялка с оборванной нитью.

Зоря взяла табурет, поставила рядом с Глафирой, села близко, колени почти касались. Подалась вперёд, заглянула в лицо.

— Глафира, мы помочь пришли. — Голос сестры смягчился, стал тихим, домашним. — У тебя мысли худые в голове, так, милая моя?

Женщина медленно кивнула. Поджала губы.

— Расскажешь мне о них?

— Не знаю я. — Глафира закрыла ладонями глаза, вдавила пальцы в веки. — Плохо мне. Дочка моя ушла. А я… такая была… Даже батюшка прогнал, слушать не стал. Никому не нужна я больше, да и поделом мне.

Зоря обняла её. Глафира вздрогнула, потом подалась вперёд, уткнулась лицом в плечо сестры. Пальцы её вцепились в безрукавку. Зоря гладила её по спине, ладонь ходила от лопаток к пояснице.

— Я дочь свою не уберегла. Это грех мой самый. Но есть и другие… Я их всю жизнь таскала, как камни за пазухой. Думала — умру, и никто не узнает. А теперь они наружу лезут, и сил нет терпеть.

Она отстранилась, вытерла нос рукавом.

— Я у соседки, у Марьи, корову испортила. Давно ещё, молодыми были. У неё Бурёнка телилась каждый год, молока — вёдрами. А у меня корова яловая была, тощая. Я со зла взяла и подсыпала ей в пойло соли с золой — думала, поносит немного. А корова та слегла и к утру сдохла. Марья после того продала дом и уехала. Детей у неё было пятеро, мал мала меньше. Как они там — не знаю. Может, с голоду померли.

Она замолчала. Зоря продолжала гладить её по спине.

— Ещё я мужа своего, покойного, не любила. Ни разу. Выходила за него, потому что отец велел — он был зажиточный, с землёй. А я другого любила — Ерёму-бондаря. Он ко мне сватался, да беден был. Отец отказал. А я потом, уже замужем, бегала к нему. В овин, по ночам. Муж мой знал. Молчал. А я всё равно бегала. И когда он помирал — лежал с горячкой, пить просил — я ему воду не подала. Сказала: «Сейчас принесу». И ушла. Специально. Думала — помрёт скорее, я свободна буду. Он к утру помер. Один.

Пальцы её теребили край платка, скручивали ткань в жгут.

— Ещё я… я… дочь свою била. Когда она маленькая была. Она плакала по ночам — зубы резались. А я вставала и била её. По лицу. По спине. Так, что синяки оставались. Соседи спрашивали — она упала, говорила я. А она не падала. Это я. Я её била. За то, что спать не давала. За то, что плакала.

Глафира замолчала. Руки упали на колени. Она сидела, опустив голову, плечи тряслись.

— И теперь, когда она ушла, я думаю: может, из-за меня? Может, это я её в могилу свела? Может, она оттого и грешила так, что я её не любила? А теперь и меня никто не любит. И не надо. Поделом мне.

Радомир отвернулся. Плечи его дрогнули раз, другой. Он помотал головой — коротко, резко, будто отгонял муху. Ладонь потёрла затылок, спустилась на шею.

Зоря прижала Глафиру ближе. Улыбнулась.

— У всех есть то, за что стыдиться. На то и жизнь, чтобы учиться. Так мне мать моя, Весняна, говорила.

В голове у меня загудело. Низко, глухо, будто колокол ударил где-то под черепом. Гул прокатился от макушки до пят. Тело пошло мурашками, волна за волной. Я приподнял руку, закинул рукав. Волосы на предплечье стояли дыбом. В груди запекло — горячо, остро, под самым сердцем. Потом отпустило. Будто вышло нечто. Сквозняком пронеслось и стихло.

— Не могу я! — Глафира рухнула на пол, свернулась калачиком, обхватила голову руками. — Уйдите! Оставьте меня! Одну оставьте!

Зоря посмотрела на меня. Глаза её помутнились, потеряли ясность. Она взялась за затылок, пальцы впились в волосы.

— Лука, — выдохнула она. — Что-то не так.

— Что именно?

— Не знаю… Пойдём, на воздух выйдем.

— Я останусь с ней, — сказал Радомир. Подошёл к Глафире, наклонился. Поднял её с пола легко, как ребёнка. Донёс до кровати, уложил. Одеяло подоткнул с краю. Сел рядом на табурет, руки на колени положил.

Мы вышли на улицу. Дверь скрипнула за спиной. Вечерний воздух был сырым и холодным — после духоты дома он обжигал лёгкие. Над оврагом сгущался туман. Где-то далеко лаяла собака.

Зоря отошла на несколько шагов и остановилась. Пальцы её впились в виски. Она стояла ко мне спиной, плечи напряжены, голова чуть наклонена вперёд. Я подошёл ближе. Она дышала часто, с присвистом.

— В чём дело? — спросил я.

— Ты ничего не почувствовал? — Она обернулась. Глаза покраснели.

— Тело отозвалось. Волна прокатила. И всё.

— У меня тоже. Только застряло в голове. До сих пор печёт затылок. — Она опустила ладони, посмотрела на них, потом на меня. — Я кажется, знаю, что убивает людей.

— Говори.

— Мать рассказывала мне… — Зоря поморщилась, потёрла затылок. — Бывают тайны, скреплённые бесовским договором. Их нельзя никому говорить. Они мучают людей и не дают им умереть. Их души держатся за мир чувством вины.

— При чём тут смерти обычных людей?

— Если кто-то осмелится расторгнуть договор, то сущность через правду проникает в человека, который её слышит. В душу его. Видит всю жизнь изнутри и изматывает. Заставляет наложить на себя руки под тяжестью своих грехов. Его зовут Наговорник.

Я почесал бороду пальцами.

— Ничего не увидел. Ни следа,