Чужъ - Вадим Беликов

— лицо в морщинах пошло, кожа обвисла, глаза разъехались. Муж свихнулся от горя — запил, потом и вовсе умом тронулся, начал с духами говорить, людей к нему не пускали. А она… она первенца до этого своего, первого, кто живым родился, добровольно погубила. Сказала: «Думала, что помер. А он не помер. Обыскались, хотели добить, да не нашли». Так и не поняли, то ли от сожаления рыдала, то ли от ненависти. Сумасшедшая, а ты представь если бы правдой всё это было. Я когда слушал, чуть сам умом не тронулся. Хотя. Только Богу известно…

Я почесал подбородок. Внизу, у ножки табурета, жук катал шарик грязи — катил, упирался, ронял, снова катил. Лапки его сучили по земле, панцирь блестел в свете факела.

— И вот Тишка услышал всё это…

— Что о городе знаешь? — перебил я.

— Торопец? — Радомир пожал плечами, отхлебнул ещё. — Хороший город. Земли добрые, озёра рыбные, народ работящий. Бывал там пару раз по службе. Город как город — частокол крепкий, торг шумный, князь в тереме. Погаными не тронут. Говорят, пытались лезть, да чума их брала раз за разом когда пытались дойти. А когда татарский мурза туда шёл — так и вовсе убился у ворот прямо. Упал с коня. Шею сломал. Ты представь: поганый, с саблей, с лучниками, шёл город брать — и с коня. Шею сломал.

— Дальше Тишка умер первым, — сказал я. — Вести себя странно начал, исповедоваться, и в итоге руки на себя наложил.

— Верно.

— А с бабой что?

— Высказалась она когда, мы её в амбаре оставили до утра. А она подкоп сделала — и всё. Пропала.

Я встал. Отряхнул колени. Табурет скрипнул.

— Спасибо.

И пошёл к дому Мирослава. Радомир сидел, жевал мне вслед, отпил из кружки.

Утро пришло. Свет сочился сквозь мутный бычий пузырь на окне. Я проснулся в прихожке, на лавке. Овчина сбилась в ногах, подушка съехала на пол. Сел. Потёр лицо. Пахло травами и дымом.

Зоря сидела за столом. Бледная, глаза впалые, под ними синева. Платок стянут на лоб, влажный. На столе перед ней лежали травы. Пучки сушёные, коренья, глиняная ступка с пестиком. Она толкла без остановки. Пальцы подрагивали, но движения были точными.

Я подошёл, сел рядом. Вдохнул. Пахло резко. Первым шёл аир — болотный, горький, с холодком. Он бил в нос, прочищал голову. За ним — волчеягодник. Сладковатый, тяжёлый, опасный. От него всегда першило в горле. Ещё что-то — сухое, пыльное. Корень. Не знаю какой, но запах был мёртвый, как из старого погреба. И капля мёда — чтобы связать. Чтобы можно было проглотить.

Зоря подняла глаза. Улыбнулась — лицо будто ночь не спала. И продолжила толочь быстрее.

— Радомир рассказал? — Она добавила мёд к травам, размешала пальцем.

— Да.

— И что?

— Ничего полезного.

— Ты же понимаешь… — Она подняла глаза от ступки.

— Да. Это подождёт. — Я взял травинку со стола, прокрутил в пальцах. Та оставила зелёные разводы на коже.

— Ты… что-нибудь почувствовал?

— Нет.

— Интерес?

— Да. Но это может быть совпадением.

— Может… — Она лизнула травяной катышек, распробовала. Нахмурилась. Выбросила в сторону.

Ты рискуешь. — Я кивнул на травы.

— Назад уже дороги нет. Мы оба знаем, как закончить это.

— Ты хочешь…

— Тссс. — Она поднесла палец к носу, указала себе на висок. — Глафира в порядке. Голоса ушли. Я проверяла её. Относила примочки батюшке.

— Лучше бы похмелиться ему отнесла.

— Шутить ты умеешь, даже если не знаешь, что шутишь. — Она сняла платок, почесала волосы. Опёрлась о стол. Дышала через рот.

— Мне так многое хочется сказать тебе… Знаешь, я счастлива, что это будешь ты. Впервые в жизни я рада, что ты ничего не чувствуешь.

— Тебе нужна помощь?

— Нет. Не сейчас. Лучше уйди, пока я прямо тут не разрыдалась.

Я встал. Табурет скрипнул. Зоря склонилась над ступкой, пальцы сжали пестик. Платок свалился с головы на стол.

Улица встретила холодным утренним воздухом. Туман ещё лежал в низине — белый, густой, как овечье молоко. Он обнимал плетни, стелился по огородам, цеплялся за стволы берёз. Солнце только поднялось над лесом — красное, размытое, оно не грело, висело в дымке. Роса блестела на траве, на листьях лопуха, на деревянных крышах.

Деревня просыпалась. У колодца баба набирала воду — ведро стукнулось о сруб, цепь заскрипела. Где-то за сараями петух заорал хрипло, надсадно, будто его душили. Ему ответил другой, дальше. У кузни ещё не стучали — горн только раскочегаривали, дым поднимался столбом, прямой, серый. От реки тянуло сыростью. У дороги, на плетне, ворона чистила перья, дёргала клювом, роняла пух.

Мужик шёл с вязанкой хвороста. Старуха у крайнего дома вытряхивала половик — пыль повисла в воздухе золотым облаком. Дети бежали к ручью с удочками — босые, штаны закатаны до колен. Один поскользнулся на мокрой траве, упал, вскочил, побежал дальше.

Я вышел за околицу. Ветер тянул с луга, приносил запах травы и реки. Над ручьём вились синие стрекозы, с прозрачными крыльями. Вода журчала по камням.

У мостков стояла телега. Старая, скрипучая, с треснувшей осью. Мужик — тот самый, что вчера заводил корову в хлев, — сидел на корточках и матерился сквозь зубы. Увидел меня, выпрямился. Шапку сдёрнул, вытер лоб.

— Беда, — сказал он. — Ось треснула. А мне к вечеру сено везти, на дальний луг. Без телеги — как без рук. Кузнеца будить — пока встанет, пока разожжёт…

Я подошёл. Осмотрел трещину. Ось дубовая, старая, но крепкая. Трещина шла вдоль волокон — неглубокая, но длинная, в две ладони. Если не стянуть сейчас — разойдётся под грузом, и тогда уж точно менять.

— Верёвка есть? — спросил я.

Мужик засуетился, полез в телегу. Достал моток пеньковой бечёвки — толстой, смолёной, пахнущей дёгтем. Я взял. Присел у оси. Обмотал трещину в три слоя — туго, виток к витку. Концы затянул узлом, подрезал серпом. Постучал обухом по дереву. Вроде держит.

— Железом бы скрепить, — сказал я. — Но до кузни дойдёт. Груз только не наваливай.

Мужик провёл ладонью по обмотке, покачал головой.

— Спасибо тебе. Век не забуду. Может, заплатить?..

— Не нужно. Мне не тяжело это…было сделать. — посмотрел на руки, в саже. — Каждый может так помочь, разве нужна причина?

Глава 19. Исповедь

Я стоял у двери часовни. Внутри гремело. Звон разбитой бутыли. Следом — ругань. Герасий орал, срывая голос:

— Ведьма! Изыди из этого святого места!

Глафира взвизгнула в ответ:

— Свинья вонючая! Ты к кому это прижимался ночью? Развратная пьянчуга!

— Это бесы в тебе говорят!