Чужъ - Вадим Беликов

родился, не виноват что мир так а тобой поступил, а что же я, не понимала этого удра… а теперь… теперь я понимаю: ты был рядом. Всегда. Без упрёков, без условий, без ожиданий. Ты просто был. А я… я даже этого не ценила. Я желала тебе смерти. Стыдно мне… так больно, больно… Я больше не могу это в себе носить. Не могу. Выносить одиночество, себя… всё это… я больше не могу…Не могу понимать то, что я такая…

Она замолчала. Дождь за окном всё стучал. Вода капала с потолка в лужу на полу.

И вдруг по моему телу что-то прокатилось. Волна — от макушки до пят. Волосы на руках встали дыбом. На ногах. Я зевнул — широко, с раскрытым ртом, так что челюсть хрустнула. В груди запекло. Жар разлился по костям — горячий, густой, будто кто-то влил в меня расплавленное железо. Я выдохнул. Вдохнул. Отпустило.

Зоря взяла со стола травяной катышек. Пальцы её тряслись, но она не колебалась. Поднесла ко рту. Проглотила. Сухо, с трудом. Села на пол, прижалась спиной к стене. Закрыла глаза.

Потом они открылись. Расширенные. Дикие. Она начала скрести пол пальцами — ногти царапали доски, оставляли белые полосы. Рот раскрылся в беззвучном крике. Визг вырвался сквозь сжатые зубы — тонкий, животный. Тело выгнулось дугой, забилось. И обмякло. Голова упала на грудь. Руки соскользнули на пол.

Я подошёл. Опустился на колени. Взял её за плечи, уложил ровнее на спину. Голова запрокинулась. Волосы разметались по грязным доскам. Лицо застыло. Губы приоткрыты. Глаза смотрели в потолок — неподвижные, пустые.

Я приложил пальцы к её запястью. Тишина. Ни толчка, ни дрожи. Прижал ладонь к груди — туда, где сердце. Тепло ещё было, но биения не чувствовалось. Поднёс тыльную сторону ладони к губам — дыхания нет. Приподнял веко пальцем. Зрачок не двигался. Расширенный. Стеклянный. Я отпустил. Веко медленно закрылось обратно.

Я держал её за руку. Пальцы уже остывали — холод полз от ногтей к запястью. Ладонь ещё была мягкой, податливой.

За окном дождь бил ливнем. Стеной. Крыша гудела под ударами. Над деревней полыхнула молния — белая вспышка пробилась сквозь щели в забитых досках, на миг осветила горницу: стол, стулья, прялку, икону. И погасла. Гром ударил следом — тяжёлый, раскатистый, он прокатился по небу, и дом вздрогнул до самого основания. Доски застонали. Где-то на чердаке что-то упало и покатилось.

Свет перестал сочиться сквозь трещины.

А потом это началось.

Сперва — под кожей. Будто что-то ползало. Медленно, как червь. Оно двигалось по затылку, спускалось ниже, к шее. Я чувствовал его. Чужое. Оно касалось нервов — нежно, осторожно, как пальцы слепого, что ощупывают незнакомый предмет. Язык защекотало изнутри. Я сжал челюсть, но это не помогло — щекотка шла не от языка, а от того, что к нему прикасалось.

Потом запекло во лбу. В висках. Жар — точечный, острый, будто кто-то прижимал раскалённую иглу к кости. Я задышал чаще. Тело сопротивлялось тому, что в него лезло. Я чувствовал, как оно пытается вытолкнуть чужака — грудью, горлом, животом. Из груди что-то рвалось толчками. Едва заметными снаружи, мышца дёрнулась раз, другой. Но внутри это была буря. Ураган. Всё, что могло дрожать — дрожало. Всё, что могло кричать — кричало. Но я молчал. Держал сестру за руку.

И вдруг — стихло. Разом. Будто оборвали нить. Жар ушёл. Щекотка исчезла. Червь замер.

Я ударил себя слегка в грудь кулаком.

— Мне нечего сказать. Может… нет… я не сожалею. У меня нет вины. — Я провёл пальцем по своей щеке. По морщинам, по старой коже. — И правда ведь. Ничего. Других ты мучал, пытал своими мыслями. А во мне заперт. Неужели даже исповеди у меня не будет?

Дождь забил по крыше с новой силой.

Короткий звук. Я повернул голову. Зоря лежала на полу — бледная, с посиневшими губами. Но глаза её были открыты. И они блестели. Влажные, живые. Она смотрела на мою руку, что держала её пальцы.

— У нас… получилось? — Голос с хрипотцой, едва слышный, как скрип старой двери.

— Да. Наговорник во мне.

— Значит, мы справились. — Она оперлась на локоть, попыталась встать. Руки ещё дрожали. Я подхватил под плечи, помог подняться. Ноги её не держали, но она всё равно шагнула ко мне. Обняла. Крепко, насколько хватило сил. Пальцы вцепились в мою спину. Горячее дыхание в шею.

— Прости меня. Лука, ты мой брат. Слышишь?

— Я не в обиде.

Глава 20. Борщ

Утро после дождя вышло светлое, промытое. Небо очистилось, синело глубоко. Солнце только поднялось над лесом, лучи косые. Всё блестело: трава, листья, доски забора. Капли ещё падали с ветвей, срывались и разбивались о землю. Воздух был свежий, холодноватый, пах мокрой землёй.

На дороге, у самой околицы, повылазили черви. Дождевые, длинные, розоватые. Они лежали поперёк колеи, извивалась и слепо тыкались в глину. Мы шли к выходу из деревни.

У крайнего плетня стояли все. Глафира — в чистом платке, лицо ещё бледное, но глаза уже ясные. Рядом Мирослав и Радомир. Зоря подошла к Глафире, взяла её за руку, пощупала кожу.

— Как самочувствие?

— Уже лучше. Тошнота накатывает, но после Герасия мне не по чем. — Женщина улыбнулась.

— А что с батюшкой?

— Спит. Похмелился и спит. У себя дома, — ответил Радомир. — После того как ожил, встал, выругался и побрёл к себе.

— Лукьян. — Ко мне подошёл Мирослав. Протянул руку. На ладони лежал гвоздь. Старый, кованый, с погнутой шляпкой и следами ржавчины. — Это первое, что я выковал. С отцом. Он держал заготовку, а я бил молотом. Шляпка вышла кривая, но отец сказал: «Хорошо. Теперь ты кузнец». Я показал его матери. И сестре. Они гордились мной. Обеих забрала горячка — одна за другой, в одну зиму. С тех пор этот гвоздь будто связывает меня с ними. Мне тяжело расставаться с ним. Но я обещал. Зоря рассказала мне, что произошло. Если когда-нибудь вам понадобится кров или помощь — вы знаете, куда прийти.

Я взял гвоздь. Повертел в пальцах перед глазами. Железо холодное, шершавое. Шляпка погнута — видно, молот дрогнул в детской руке. Ржавчина въелась по краям, но остриё осталось острым. Гвоздь как гвоздь.

— Спасибо, Мирослав, — улыбнулась Зоря. — Мы запомним.

Я опустил гвоздь в кошель на поясе. Он звякнул о старые монеты. Мы повернулись и пошли.

— С Богом вам, — бросил вслед Радомир.

Дорога уходила в лес. За спиной оставался Березно —