Чужъ - Вадим Беликов

Туловище — грузное, бесформенное, кожа серая, скользкая. Конечности — длинные, с перепончатыми пальцами. Одна рука отрублена по локоть, другая — по плечо. Ноги подогнуты неестественно. Внутренности вывалились в траву — сизые, влажные. Всё было порублено.

Я провёл пальцем по траве. Кровь. Густая, холодная. Поднёс к лицу. Запах — сладковатый, с тиной. Лизнул. Вкус — соль, вода, гниль. Ничего человеческого. Только запах крови водяной твари.

Я выпрямился и осмотрелся. Следы уходили в воду — туда, где ещё не разошлись красные разводы. Кто-то вошёл в пруд.

— Он и вправду выглядит так, как я описала. — Мара присела рядом. Опустила ноги в воду, болтала ими, разгоняя красные разводы.

— Судя по всему, его зарезал человек. Один.

— Чем удивляешься?

Я взял отрубленную руку водяного. Поднял, повернул к лунному свету. Срез ровный. Кость перерублена под прямым углом, плотная, твёрдая, как дубовая сердцевина. Лезвие должно быть острое, как бритва.

— Смотри. — Я показал Маре место среза. — Кость твёрдая, жёсткая. Меч вошёл под углом, перерубил сустав, рассёк. Это не удар мясника.

Я прошёл по следам. Остановился у камыша, где трава примята.

— Водяной атаковал отсюда. — Я показал на глубокие борозды в глине — следы перепончатых ног. — Он выскочил из воды, попытался схватить. Видишь — пальцы впились в землю, сорвали траву. Но промахнулся.

Я повернулся к центру поляны.

— Тот, кто его убил, ушёл вправо. Один шаг. След узкий, носок развёрнуто. Он перестроился. — Я показал на отпечаток сапога. — Отсюда первый удар — по левой руке. Водяной замахнулся, но не успел. Рука отлетела в траву.

Я шагнул дальше.

— Второй удар — по ноге. Видишь — здесь водяной упал на колено. Глина продавлена глубоко, всем весом. Отсюда третий удар — по шее. Сверху вниз, наискось. Голова покатилась в воду. Всё. Три удара. Три движения. Ни одного лишнего.

Я выпрямился.

— Кто-то вошёл в пруд. Кто-то в кольчуге, с острым мечом. Кто-то, кто убивает одним ударом. Кто-то, кто прошёл здесь до нас и ушёл… под воду…

Я наклонился и поднял нить. Она лежала в траве, тянулась от кромки леса, через поляну, прямо к воде. Шерстяная, грубая. Она была целой. Ровной. Натянутой. Я потянул — нить не поддалась. Она уходила в пруд и исчезала в красной воде.

Я провёл пальцами по нити. Шерсть кололась, цеплялась за мозоли. Пахла овчиной и дымом, золой, старым домом. Я поднёс к глазам. В лунном свете она блестела, будто влажная. Но была сухой.

— Это шерстяная нить. Из клубка. Она ведёт прямо в воду.

— Значит, все дороги ведут в пруд. До встречи на той стороне. Я буду рядом.

Она оттолкнулась руками от берега и соскользнула в воду. Вошла без всплеска, без кругов. Белое платье мелькнуло под поверхностью и исчезло в темноте.

Я бросил нить. Она закачалась на воде и медленно пошла ко дну.

Подошёл к краю. Вода была красная, но прозрачная — лунный свет проникал глубоко, и я видел, как нить исчезает в темноте. Я опустился на колено. Окунул руку. Вода холодная. Пахла тиной и железом. Я повёл пальцами под водой и почувствовал ветер. Слабый, но явственный — он обдувал кожу, шевелил волоски на руке. Под водой дул ветер.

Я прыгнул. Вода сомкнулась над головой — холодная, густая, она давила на уши, на глаза, на грудь. Я не дышал. Открыл глаза. Вода была красной, прозрачной — я видел, как нить уходит вниз, в темноту, и исчезает. А потом меня рвануло вверх, сама вода вытолкнула меня, как пробку. Я вынырнул. Выбрался на берег. И замер.

Ветер ударил в лицо — рывками, сухой, горячий. Он пах пеплом. Я стоял на четвереньках, осматривался. Вокруг были пеньки. Чёрные, мёртвые, обугленные. Они торчали из земли, как гнилые зубы. За ними — пустота. Бескрайняя, серая, уходящая в никуда.

Я выпрямился. Одежда была сухой. Ни капли воды. Только пепел на сапогах, на руках, на лице. Я стряхнул его. Он был мягкий, как мука, и пачкал пальцы серым.

Воздух был красным. Само небо было тёмно-красным, как запёкшаяся кровь. По нему ползли облака — чёрные, тяжёлые, они заслоняли свет, и тени бежали по мёртвой земле. Вдали, у самого горизонта, висело солнце. Алое, размытое. Оно не грело, висело как глаз мертвеца. Пустота. На сколько хватало глаз — ничего. Ни дерева, ни куста, ни травинки. Только пепел. Земля под ногами была серая, спекшаяся, в трещинах. Ветер гнал пепел волнами — он кружился, закручивался воронками, оседал на пеньках. Воздух впивался в кожу, сушил губы, щипал глаза. Я моргнул — веки скрипнули, как наждак.

Я закрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир стал красным. Всё — земля, небо, пеньки, солнце — было пропитано алыми нитями. Они тянулись от горизонта до горизонта, сплетались, дрожали, пульсировали, как вены. Красный цвет заливал всё. Я повернул голову, ища белое пятно — платье Мары.

— Мара? — Тишина. — Мара!

Вдали послышался звук. Так скрипят колёса старой телеги по сухой земле. Я схватился за серп. Вгляделся.

По дороге — единственной дороге среди мёртвых пеньков — катилась телега. Огромная, сколоченная, запряжённая двумя чёрными быками. Рога их были спилены, глаза мутные. На телеге, на ворохе каких-то мешков, сидел мужчина. Увидел меня. Натянул поводья. Быки встали, опустили головы. Он спрыгнул на землю, выхватил из-под мешков молоток, тяжёлый, кузнечный, с длинной рукоятью. И пошёл ко мне. Хромал. Спешил, подволакивая ногу.

Был он невысокого роста, на полголовы ниже меня. Одет как крестьянин: рубаха льняная, порты суконные, сапоги стоптанные. Но тело его было неправильным. Плечи неровные — одно выше другого, спина скручена, будто позвоночник не мог решить, куда расти. Руки короткие, с толстыми запястьями. На левой кисти — шесть пальцев. На правой — четыре. Голова вжата в плечи, шея короткая, незаметная. Уши низко посажены, одно меньше другого. Лоб узкий, покатый, с глубокими складками. Глаза широко расставлены — один выше, другой ниже. Нос приплюснут, ноздри вывернуты. Губы тонкие, слюнявые. Подбородок маленький, скошенный назад.

— Ты кто такой?! — Он сжал молоток двумя руками. Ноги дрожали. Подошёл ближе, остановился в трёх шагах. На виске билась жилка.

— Лукьян.

Мужик напрягся. Бросил взгляд на серп, вытянул голову и прищурил глаза.

— Я тебя не видел. Какой ещё Лукьян?

Он подошёл вплотную. Изо рта несло чесноком — кисло, будто он жевал его с утра. Он опустил молот. Я приготовил лезвие. Он рассматривал