Чужъ - Вадим Беликов

— Ничего. Ты в прошлом годе у меня плетень чинил, забыл? Я не забыла. Иди, пока тёплая.

Я взял крынку. Сметана была холодная, белая, с жёлтой плёнкой сверху. Пахло сливками.

Вернулся. Зоря уже сняла чугунок с огня. Борщ томился, густой, тёмно-красный, почти вишнёвый. Она разлила по мискам. В каждую — ложку сметаны. Я нарезал хлеб — чёрный, ржаной, с твёрдой коркой. Мы сели за стол.

— Вкусно, — сказал я, зачерпнув ложкой.

— Свёкла хорошая. Сладкая. И уксус в самый раз.

— Сметана тоже.

— Дарья дала?

— Да. За плетень.

— Помню тот плетень. Ты тогда весь день провозился.

— Там три доски гнилые были.

— А стал как новый.

Мы ели. Ложки стучали о миски. За окном садилось солнце. В доме пахло борщом, дымом, уксусом. Зоря сидела напротив — раскрасневшаяся от печного жара, волосы выбились из-под платка. Она дула на ложку, щурилась от пара.

Глава 21. Сторона

Луна стояла высоко — большая, круглая, заливала дорогу серебром. Звёзды высыпали щедро. Ветер стих, сверчки пели в траве.

Мы стояли у калитки. Зоря придирчиво осматривала доспех, поправляла каждую пластину. Пальцы её скользили по ремням — проверяла, туго ли затянуты, не ослаблет ли что в дороге.

— Вот так. — Она затянула ремень потуже, язык прикусила, напряглась. Кожа скрипнула. — Вечно он висит у тебя.

— Рёбра жмёт.

— Пусть лучше так. — Она проверила пластины на плечах, на боках, потянула за края. Чешуйки лязгнули. Зоря отступила на шаг, поставила руки в боки, оглядела меня с головы до ног. — Ну вот. Выглядишь как ратник. Серп наточил?

— Да.

Она взяла с плетня узелок — серую холстину, перевязанную бечёвкой. Протянула мне.

— Тут хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. И мазь от ран — на волчеягоднике, жжёт, но заживляет быстро. И бинты чистые. Соль в тряпице.

Я взял узелок. Он был тяжёлый, тёплый от её рук.

— Спасибо.

— Будь осторожен с Марой. Не верь ей, слышишь?

— Я знаю.

Она обняла меня. Крепко, как только могла. Пальцы вцепились в доспех, прижали пластины к груди. Потом отстранилась, встала на цыпочки и поцеловала в лоб. Губы сухие, тёплые. Отошла на шаг. Скрестила руки на груди.

— Иди. Она ждёт.

Я пошёл через поле. Трава под ногами была мокрая от росы. Сапоги скользили. Я не оборачивался. Знал, что она стоит у калитки и смотрит вслед, пока я не скроюсь в лесу. Впереди, у кромки деревьев, уже белело платье Мары.

Мара стояла на том же месте, где мы оставили её три дня назад. У кромки леса, где кончался лунный свет и начиналась тень. Стояла ровно, как свеча. Руки опущены вдоль тела, ладони раскрыты к земле. Белое платье не шевелилось, хотя ветер бродил по полю. Волосы лежали на плечах неподвижно. Она смотрела на меня — глаза блестели в темноте, как у кошки.

Когда я подошёл, она взяла меня за руку. Пальцы её были прохладные, сухие. Она повернулась и повела меня в лес — чуть впереди, не оборачиваясь. Её платье было с глубоким вырезом на спине — ткань расходилась от плеч до поясницы, открывая бледную кожу. Лопатки двигались плавно при каждом шаге. Позвоночник проступал тонкой линией. Лес мелькал старый, ночной, полный звуков и запахом грибов. Где-то капала вода с ветвей. Сучья хрустели под сапогами. Лунный свет просачивался сквозь деревья.

— Три дня тебя ждала, — сказала она, не оборачиваясь.

— У Зори крыша прохудилась. Над печью. Три доски сгнили, видно, снегом продавило ещё по зиме. Пришлось лезть наверх, смотреть. Одну доску снял — под ней стропило треснуло. Надо было менять. Пошёл к Дарье, у неё сын лес валил, остались брёвна. Выбрал подходящее, обтесал топором. Пока подогнал — день прошёл. Потом ещё дранку менял — старая в труху рассыпалась. Зоря снизу подавала, я сверху прибивал. А там и печь остыла — заодно трубу прочистил, сажи набилось — полведра.

— Работящий ты.

— Куда мы идём?

— К пруду в чаще. Тут недалеко.

— Что за пруд?

— Только ночью глубокой открыт. Он к Кощею нас приведёт.

— Ты тоже идёшь?

— Конечно. — Она усмехнулась. — Мне же нужно там быть, чтобы своё забрать.

— Там — это где?

— Увидишь. Только ты… — Мара остановилась, повернулась ко мне. Глаза прищурила, коснулась пальцем лезвия серпа. — Будь готов к бою. Колодец тот водяной сторожит. Просто так не пустит.

— Никогда не встречал водяных.

— Он не просто водяной. Он старый. Очень старый. Сидит на дне и ждёт. Кожа у него как у сома — скользкая, серая, ни чешуи, ни шерсти. Пальцы длинные, с перепонками до самых костяшек. Глаза белые, навыкате, без век, никогда не моргает. Смотрит сквозь воду. Голос у него низкий, как камни под водой перекатываются. Он не говорит — он поёт. И песня его затягивает. Ты слышишь и хочешь шагнуть в воду. Шагнуть, лечь на дно, закрыть глаза. Многие так и сделали. Они до сих пор там — стоят на дне, среди коряг, и смотрят вверх мёртвыми глазами. Справишься?

— Попытаюсь.

Мы шли ещё долго. Лес становился гуще, тропа пропала. Мара вела меня через бурелом, через заросли папоротника, через ручьи, что блестели в лунном свете. Ветки хлестали по лицу, она не останавливалась.

Наконец лес расступился. Мы вышли на поляну — круглую, залитую лунным светом. Посреди неё лежал пруд. Небольшой, шагов двадцать в ширину. Вода была чёрная, неподвижная. По краям торчал камыш, высокий, сухой, он стоял стеной и тихо шелестел. Над водой вились стрекозы — синие, с прозрачными крыльями. Они летали бесшумно, замирали в воздухе и снова срывались с места. Светляки пульсировали в траве зелёными искрами.

Я достал серп. Лезвие блеснуло.

— Я скоро буду. Жди тут.

— Никуда не пропаду. — Мара пропустила меня вперёд.

Я прикрыл молодой глаз. Старый открылся. Мир выцвел. Пруд, камыш, поляна — всё стало серым, плоским. Красных пятен не было. Ни духа, ни тени. Я открыл глаз и пошёл вперёд, вглядываясь в землю.

Следы. Свежие. Я присел на корточки. Отпечатки сапог — мужские, широкие, глубокие. Человек шёл уверенно. Каблук стоптан наружу. Рядом с отпечатком, на траве, зацепилась нить — шерстяная, грубая, тёмно-синяя. Она тянулась цепочкой, исчезая в камышах.

Я пошёл по следу. Камыш расступился, и я увидел пруд вблизи. Вода была красной от кровяных разводов. Они расходились от центра, смешивались с лунным светом, и казалось, что пруд светится изнутри.

На берегу лежало тело. Части. Крупные куски серой плоти, разбросанные по траве. Я присел. Голова — огромная, круглая, с белыми