Чужъ - Вадим Беликов

— Мы… — усмехнулась сестра.

Мы шли через лес. Солнце стояло высоко — полдень. Лучи пробивались сквозь кроны, рисовали золотые пятна на мху, на прошлогодней листве, на белом платье Мары. Она шла впереди — легко, почти не касаясь земли. Босые ноги ступали по хвое, по корням, по лужицам, оставшимся после дождя, и не оставляли следов. Платье струилось за ней, цеплялось за ветки. Ветер играл её волосами — белыми, длинными, они плыли за ней, как туман.

Зоря шла рядом со мной. Узелок с пирожками уже опустел, но всё ещё пах хлебом. Сестра молчала. Следила за каждым её шагом.

— Ты сказала, он живёт далеко. Насколько? — спросил я.

— Не совсем далеко, но и не близко. — Мара повернула голову, улыбнулась через плечо.

— Как это?

— Спрятался он ото всех. Правит княжеством своим…

— Он князь? — Зоря подняла бровь.

— Кто его знает, кто он теперь. Лука увидит и решит. Он умеет видеть как оно есть. — Мара на миг задержала взгляд на мне. — Поэтому верно… сестру и простил.

Зоря нахмурила брови.

— Скажи, тебе и больно не стало от слов Зори? Совсем?

— Зачем ты это делаешь? — Сестра остановилась. Мара развернулась к ней, руки за спину. Платье обвилось вокруг босых ног.

— Зоря, ты хочешь, чтобы Лука вернул душу или нет?

— Конечно, хочу.

— Мара, оставь её. — Я шагнул вперёд.

— А если он возненавидит тебя за всё, что ты ему рассказала? Если влюбится в кого — уйдёт? — продолжала Мара.

— Это будет его решение.

— Да? А Наговорника в себя впустить почему ему дала? — Голос Мары стал громче. — Получит душу он — и Наговорник сделает своё. Раскается во всех деяниях своих и наложит на себя руки. Изведёт он его, как и тебя. Но ты была не против.

Зоря застыла. Зубы сцепила, скулы напряглись.

— Это было единственное решение. Использовать брата как сосуд? — Мара склонила голову набок. — Или, может, ты и не веришь вовсе, что он вернёт душу себе?

— Хватит. — Я встал между ними. — Мы оба понимали, что другого выхода нет. И если Зоря думает, что я так и не получу душу, — она права. Из-за тебя. Ты рядом. Ты не дашь мне жить в этом случае. А значит, и Наговорник сгинет со мной.

— Тогда почему ты хочешь её вернуть? — Мара подошла ближе. От неё пахло цветами — таволгой, сладкой и свежей, как луг после дождя. Запах обволакивал, тянулся за ней шлейфом.

— Я хочу быть целым.

— Лукьян. — Сестра посмотрела мне в лицо. Глаза налились влагой.

— Ты не можешь ничего хотеть. — Мара покачала головой.

— Тело ищет своё. Руки делают, ноги идут. Да, я проживу без неё. Но что-то заставляет меня идти.

Мара усмехнулась.

Лес начал редеть. Сосны сменились берёзами, берёзы — ольшаником. Под ногами захлюпало — низина, ручей. Перешли по камням. Дальше — подъём, и за ним открылось поле. Наше поле. За полем — деревня.

Она лежала в низине, у реки. Избы рубленые, крытые тёсом и соломой. Дымки из труб поднимались столбами — белые, прямые, в безветренном воздухе. У околицы — колодец с журавлём. Старый вяз у дома Зори. Плетень, увитый хмелем. Цветы под окнами — ромашка, зверобой, календула. Куры рылись в земле у ворот. Собака спала у будки, пригревшись на солнце.

Мара остановилась у кромки леса. Дальше не пошла — туда, где кончалась тень и начинался солнечный свет.

— Я буду ждать тебя на этом месте в полночь, — сказала она.

Я кивнул. Мы с Зорей пошли через поле. Трава под ногами была сухая, колкая. Солнце грело спины. Уже у околицы я обернулся. Мара всё стояла на том же месте — белая фигура на границе леса, неподвижная, как изваяние. Ветер трепал её платье, но она не шевелилась.

Мы подошли к дому. Калитка скрипнула. Зоря толкнула её плечом, вошла во двор. Я за ней. Всё было как прежде: плетень, хмель, цветы. Только на крыльце стояла пустая миска — видно, Зоря уходила второпях, не убрала. Петух прошёлся важно, тряхнул гребнем. Где-то в доме тихо тикали ходики.

Зоря повернулась ко мне от печи:

— Я хочу борщ. Поможешь?

— Конечно.

Она засучила рукава. Я снял доспех, повесил серп на крюк у двери.

— Свеклу неси, — сказала она. — Три штуки, крупные. И капусту — полкочана. Морковь, лук, картошку. Всё в погребе, в левом углу, в коробе.

Я спустился в погреб. Там было холодно, пахло землёй. В коробе лежали овощи — свёкла твёрдая, в комьях сухой глины. Капуста хрусткая, тугая. Морковь с ботвой — ботву я оторвал и бросил тут же, в угол, для кур. Картошка мелкая, но чистая. Всё собрал в подол рубахи, поднялся.

Зоря уже развела огонь. На столе стоял чугунок, доска, нож.

— Свеклу чисти и режь соломкой. — Она бросила мне нож. — Мелко, но не в кашу.

Я чистил. Свекла была сочная, тёмно-бордовая, пальцы сразу окрасились. Резал долго, старался ровно. Зоря тем временем шинковала капусту — нож ходил быстро, полоски ложились одна к одной.

— Лук и морковь — на зажарку, — сказала она. — Сперва лук, до золотого. Потом морковь. Масла не жалей.

Я взялся за лук. Нарезал полукольцами. В сковороду плеснул масла — конопляного, тёмного, с горчинкой. Лук зашипел, запахло сладким. Я мешал деревянной ложкой, ждал, пока станет прозрачным и по краям пойдёт золото. Потом добавил морковь — она легла оранжевыми кружочками, масло сразу окрасилось. Мешал, пока морковь не стала мягкой.

Зоря бросила свёклу в чугунок с кипящей водой. Следом — капусту. Чугунок был старый, чёрный, с отбитым краем. Вода бурлила, пена поднималась — сестра снимала её ложкой.

— Картошку — кубиками, — сказала она. — И бросай.

Я нарезал, бросил. Картошка ушла на дно, вода успокоилась. Зоря посолила, добавила лавровый лист, несколько горошин чёрного перца. Накрыла крышкой.

— Теперь зажарку.

Я выложил лук с морковью в чугунок. Масло растеклось по поверхности золотыми кругами. Зоря помешала.

— Уксусу надо. Чуть-чуть. И сахару щепоть. Чтобы свекла цвет не потеряла и кислинка была.

Я подал ей бутылёк с уксусом. Она капнула, попробовала, добавила ещё. Потом сахар — белую щепоть бросила в чугунок.

— Теперь пусть томится. А ты — за сметаной.

Я вышел. Соседка жила через два дома. Старуха Дарья — сухая, маленькая, вечно в платке. Увидела меня в окно, вышла на крыльцо.

— За сметаной?

— За сметаной.

— Зоря борщ варит? Чую. — Она скрылась в доме, вынесла крынку. — Держи. Свежая, утренняя. Густая — ложка стоит.